Самый долгий репортаж

Отправить эл. почтойОтправить эл. почтой

Я выхожу из дедушкиного дома в темноту летнего вечера, фиолетовую возле фонаря над крыльцом. Спускаюсь по ступенькам и карабкаюсь по следующим, чтобы зайти в соседнюю дверь. За ней - темная комната, за той еще одна.

Пустая, с мутным желтым дрожащим светом, чужой старухой в черном, которая оборачивается, чтобы посмотреть на меня, и чем-то неясным посреди комнаты.

Спустя годы все кусочки сложились. Неясное – гроб на табуретках, до которого я не дотягивалась и не могла заглянуть туда. Комната пустая, потому что все половики и мебель вынесли, чтобы провести поминки, а старуха пришла проститься. Я расшифровала свое первое воспоминание.

Мама подтвердила, что в августе умерла дедушкина сестра, которая тогда жила во второй половине нашего дома. Мне был год и восемь месяцев.

Иногда я просто запоминаю картинки, чтобы когда-нибудь потом понять, что это было.


Донецк: начало

29 апреля 2014 года
В Донецке пасмурно и свежо. Прошел дождь. Редактор разрешила не приезжать, если я встречусь с писателем и сделаю интервью в следующий номер.
Федора Березина я жду в сквере возле университетского корпуса, где он работает начальником охраны. Он опаздывает на полчаса, а когда выходит, то видно, что спешит. Значит нужно уложиться минут в 30-40.
***
Впервые я увидела фантаста почти год назад на территории бывшего завода изоляционных материалов, переделанного под арт-площадку. На выставке, посвященной турбореализму, я бродила среди заброшенных цехов с толпой местных журналистов, когда кто-то обронил, что вон стоит Березин – основатель течения.
Основатель сам не знал, что основал, но мы мило поболтали, когда я его поймала на выходе. Ели малину и черную смородину, которую тут же в маленьких бумажных пакетиках продавала улыбчивая женщина. Переминались на сухом щебне и говорили о его книге, где в альтернативной истории в холодной войне побеждает СССР. Интервью я назвала «Красота катастрофы». Мне показалось, что сам процесс, когда все вокруг рушится, чем-то завораживает писателя.
На дерматиновом диванчике летней площадки тут же, на территории арт-площадки, меня ждал Игорь. Он заехал на своем новеньком велосипеде, чтобы поболтать о делах в газете и могиле освободителя Донецка Чжана Шен Ли. Мы пили лимонад, солнце потихоньку раскаляло бетон Буденновского района и все было хорошо.
***
В этот раз с Березиным мы обсуждаем его свежую литературную награду и военную технику. Бывший ракетчик, подняв очки на лоб, шутит, рассказывает про украинские системы ПВО и выглядит немного рассеянным.
- На две области, Луганскую и Донецкую, осталось три ракетно-зенитных дивизиона «Бук», но они ближнего действия. Зона поражения не более 19 километров в высоту. Раньше Донецк прикрывал мариупольский комплекс, который за 240 километров сбивал любые цели. Но его давно нет: распилили на металлолом и все посдавали в фирмочки военных генералов.
На прощание я щелкаю Березина на лавке, на фоне молоденьких березок бульвара Пушкина, и бегу искать торт. У Степы день рождения.
В голове слова Березина.
- Мы тут на работу ходим, что-то делаем, а ощущение, что скоро все полетит к чертям и в этом нет смысла.
Я знала, что он уже съездил в Славянск на разведку, где с апреля шли бои между ополченцами самопровозглашенной Донецкой республики (ДНР) и украинскими войсками. Как он говорил «чтобы своими глазами посмотреть, что там происходит». Но это в интервью не вошло.

7 мая 2014 года
В кабинет зашла тихая Маша из отдела распространения, махала свежим номером с мужиком в вышиванке на обложке и заголовком «Выстоит ли Донбасс перед агрессией России?» Кричала, что боже-мой какими огромными буквами написано и вообще вчера газету «Город» забросали коктейлями Молотова и нужно нам поменьше такого писать и вообще быть скромнее.
Машу успокоили, сказали, что России в этот раз на обложке не будет. Ничего не будет, только заказной материал: кандидат в президенты с ветеранами и гвоздиками на синем небе.
Вечером покупаю банку кукурузы, банку горошка, банку тушенки, кило макарон, сникерс и две пачки горохового концентрата (все в разных магазинах). И убираю это подальше в стол от Степы. Стыдно, что поддалась панике. Но вдруг и правда война? Еще бы запас воды сделать. Дела в газете идут все хуже, зарплату платят частями и с перебоями.
***
Первая волна продуктовой паники в Донецке прошла еще в феврале. В очереди к кассе супермаркета передо мной стояла женщина, прижимая к груди большую пачку муки и маргарина. Почти у всех в корзинках была мука, крупа, растительное масло, туалетная бумага и кошачий корм. Люди как-то виновато прятали друг от друга глаза.
Женщина вертелась с этой пачкой, потом заглянула мне в лицо и выдохнула: «А правда, что Донецк бомбить будут?» Я даже не сразу сообразила, что ответить, настолько безумной мне показалась мысль. Как бомбить? За что бомбить? И главное на чем? Потому что пилотам в стране из-за дефицита топлива и самолетов не хватает налета часов.
За полгода до этого я делала материал с местным краеведом, прошла с экскурсией по самому сердцу города с другим. Неуничтоженные торговыми центрами там все еще стояли дореволюционные дома, в которых жили инженеры металлургического завода, с которого и начался город. Евгению Ясенову я позвонила с одним вопросом: «Бомбили ли Донецк немцы во время отечественной»?
- Бомбили, но совершенно не всерьез, только слегка окраины, - ответил он. И я успокоилась. Это был аргумент: «если даже немцы, если даже во время войны…»

8 мая 2014 года
Каждый раз, проезжая на работу по Университетской, наблюдаю горы сваленных шин и досок, которыми протестующие обнесли обладминистрацию. Рядом пара палаток, все время много людей. Здание заняли в начале апреля. По факту администрация продолжает работать из разных локаций по всему городу. Работать с чиновниками становится труднее: старые городские номера не работают, компьютеры и многие документы остались в захваченном здании.

11 мая 2014 года
В Донецке проходит референдум о самоопределении. В напечатанных на принтерах бюллетенях один вопрос: «Поддерживаете ли вы акт о государственной самостоятельности Донецкой Народной Республики?» Одни СМИ пишут о высокой явке, другие, что никто не пришел и все подтасовали. Как на самом деле – не знаю, на референдум я не ходила.

25 мая 2014 года

Я должна ехать на выходные в гости к племянникам и двоюродной сестре Леночке в село Первомайское. И тут звонит сама Леночка.
- В село не едь. Там перестрелка в Песках и Карловке. Маршрутки не ходят.
Первомайское находится между ними. Последние пару месяцев на выезде из Донецка приходилось притормаживать на блок-посту ополченцев (шлагбаум со знаком «Стоп», перекрывающий половину дороги и брошенные на проезжую часть мешки с песком). Автобусы проезжают мимо, легковые автомобили выборочно досматривают вооруженные люди в камуфляже.

26 мая 2014 года
Из новостей узнаю, что в Донецке началась антитеррористическая операция – АТО. В городе начинается паника.
К полудню в редакции замечаю, как наши женщины часто охают и выбегают из кабинета верстальщиков. Сквозь открытые окна в коридоре иногда слышен приглушенный гул. Окна выходят на аэропорт. Выглядываю, и с высоты седьмого этажа вижу, как за зелеными деревьями на горизонте поднимается густой черный дым после каждого такого «гу-у-у».
- Артиллерия работает, - заглядывает через плечо Игорь.
Многие напуганы и сразу же после обеда разъезжаются по домам. Коридоры опустели, но мне спокойно. Я чувствую себя в безопасности. Что может случиться в миллионном городе, где много журналистов? Не будут же город действительно бомбить с самолетов?
Аэропорт где-то в семи автобусных остановках от нас. Но мы туда не суемся. Редактор запретила, да и мы с Игорем не горим. Я знаю, что мы плохие журналисты. Прилипнув к экрану компьютера мы смотрим стримы и видео других журналистов, чаще иностранных, которые в это время лежат в кустах Киевского проспекта, в паре километров от нас, и фиксируют как все начинается.
***
В аэропорту идут бои, но город живет обычной жизнью, только автобусы больше не ходят до него и в магазинах продукты сметают с полок.
***
Через неделю люди даже стали привыкать, что где-то там на окраине грохает оружие. Мы ездили в редакцию, договорившись, что если что – пропустим номер. Всем было страшно и непонятно.

27 мая 2014 года
Ополченцы объявляют в Донецке комендантский час. На улицах нельзя появляться с 20.00 до 06.00. Все спрашивают друг у друга, серьезно это или нет. Многие магазины и супермаркеты сокращают время работы до 19.00 на всякий случай.

1 июня 2014 года
Недалеко от дома приют для бездомных собак «ПИФ». По вечерам хорошо слышно, как они лают. Раньше это было не так заметно. Наверное, боятся обстрелов.
Перед Новым годом я заглянула туда с печеньем и мне рассказали, что во время праздников сюда попадают десятки потерявшихся собак, которые испугались петард.
- Звук их очень пугает и они становятся дезориентированными. Могут сорваться с поводка и очутиться в другом конце города, могут попасть под машину, - рассказывала ветеринар.
В ПИФе скопилось 900 животных. Большинство помощников выехали из города, супермаркеты перестали давать продукты, и они просили дончан помочь лекарствами или кормом. Многие возмущались: «Тут люди гибнут, а они о собаках думают». Такие обычно не помогают ни людям, ни зверям.

2 июня 2014 года
В кабинет к верстальщикам вбежала редактор и коротко бросила:
- Закройте дверь, сидите тихо.
Дверь закрыли. Кто-то выглянул в окно и охнул. Возле здания припарковался желтый автобус с автоматчиками. В кустах стоял настоящий пулемет.
Время тянулось так долго. Я писала подружке Саше, что в нашем здании, где разместились несколько газет, пришли автоматчики за редакторами и мы сидим тихо, как мыши.
По коридору кто-то прошел. Кто-то дернул дверь. И затихло. Я заметила, что у меня дрожат руки.
В это время в фейсбуке пишут, что редактора «Донбасса» вывели и увезли в облгосадминистрацию, которую заняли протестующие. В первый раз я обрадовалась, что моя газета по большому счету интересует только пенсионеров.
После ухода вооруженных «гостей» решено было, что оставаться в редакции опасно. После короткого импровизированного совета с коллективом решено было временно съехать. Мы вынесли восемь ПК минимально необходимых для работы на улицу и стали вызывать такси, чтобы довезти их до квартиры редактора. Мобильной связи не было. На счастье незнакомый молодой человек предложил довезти вещи.
Позже компьютеры распределили по двум «штаб-квартирам»: в квартире у редактора и в офисе нашего бухгалтера в другой части города. Моим новым рабочим местом стала кухня.
***
После работы покупаю бутылку вина и вечером, когда мы встречаемся в парке со Степой и его другом Вовкой, я расплакалась и расплескала пластиковый стаканчик. Хотя в какой-то момент вдруг появилось чувство, что с нами троими все точно будет хорошо, что мы будем живы.
***
Позже оказалось, что в этот день обстреляли центр Луганска – Дураковку и здание ОГА. В Луганске я прожила пять лет, когда училась там вместе с Анголой. Звоню, чтобы узнать, как она.
Последний раз мы виделись с ней в марте, когда она приезжала в гости. Мы гуляли с ней и моей подружкой Галей в парке у дома. Грелись на бетонных блоках у ржавого ставка и пили чай с клубничным вареньем и бубликами. Галя тогда сказала, что беременна и мы представляли, как будем гулять с коляской и я буду иногда сидеть с ребенком.
Ангола говорит, что у нее все нормально.

4 июня 2014 года
Из Луганска звонит Ангола и плачет. Ни разу за 11 лет знакомства я не слышала не то, что нытья, ни слова недовольства от нее.
Новость о том, что все ее самые близкие друзья уезжают из Луганска, накрыла, как авиационный удар Дураковку. Просто на следующий день после обстрела обладминистрации она как обычно начала звонить друзьям и оказалось, что практически все сейчас собирают вещи. Кто-то уже успел уехать накануне, кто-то вот-вот должен был сорваться – в Крым, Россию, под Киев. Всем было страшно.
У Анголы вся жизнь прошла в Луганске. Когда я приезжаю к ней – попадаю в какой-то водоворот людей. Лучшие школьные подружки, которые вышли замуж и стали приходить в гости с мужьями, а потом и детьми. Бесконечное число родственников (у нее даже бабушек три), которые видятся каждые выходные, весной сажают огороды друг другу, а осенью их убирают. Сотрудники с десятков ее работ, одногруппники. Суматошный и счастливый мир.

6 июня 2014 года
- Видела? – спрашивает Игорь в редакции. Писатель Федор Березин назначен замминистром обороны ДНР.

12 июня 2014 года
Звонит двоюродная сестра Леночка. Она работает в Донецке, но добираться туда от ее села все труднее: автобусы почти перестали ходить. Рассказывает, как утром шла по опустевшей с недавнего времени трассе и рядом притормозила машина: предложили подвезти. До Донецка доехали быстро: Леночка и двое парней.
- А на полу у задних сидений лежит куча автоматов. Как в фильмах.

27 июня 2014 года
Днем забегаю к психологам, которые на днях выпустили бесплатную брошюру о том, как справиться со стрессом в экстремальных условиях. В ней описание истерики, ступора, шока и практические советы.
На донецкий университет вышла психолог из США, которая специализируется на поведении людей в экстремальных ситуациях (боевые действия, природные катаклизмы, террористические акты) и провела несколько обучающих вебинаров.
Психология экстремальных ситуаций вообще очень нишевая. Если психологи мирной жизни – терапевты, то это – психологическая неотложная помощь. До этого подобным во всей Донецкой области занимались только 13 специалистов – психологи МЧС, которые выезжали на шахты после крупных аварий.
За два года до этого я брала интервью у главного психолога МЧС. Обаятельная блондинка в форме рассказала, что содержимое сумок, которые психологи берут с собой во время выездов, строго регламентировано приказом министерства. Кроме нашатырного спирта, воды, одноразовых стаканчиков, ватных тампонов и валерьянки там - детские игрушки, коньяк, шоколад, чай, кофе, иконки, свечи, бумага, ручки и цветные карандаши. Карандаши и игрушки для детей, которых иногда родственники горняков, попавших под обвал, берут с собой. Коньяк добавляют в чай или кофе.
- А кто помогает самим психологам пережить все это?
- Ну, мы собираемся в кружок после каждого выезда, чтобы обсудить ситуацию, рассказываем о травматических моментах. А если не помогает – проходим реабилитацию.

2 июля 2014 года
Возле и внутри мэрии постоянно дежурят вооруженные ополченцы. Говорят, что охраняют ее.

3 июля 2014 года
Звонила одногруппница Тундра. Она с мужем уехала из Луганска в Крым, пожила у подруги под Бахчисараем, потом оправилась в Орджоникидзе, где муж даже нашел работу в какой-то гостинице.
Периодически беженец Тундра пишет и зовет меня к себе.
«Если есть возможность выехать, может, ко мне махнешь? Мы тут что-то придумаем, на улице не оставим. Тем более, Крым хорош тем, что в сезон тут и на улице не пропадешь… Быстрее думайте, а то все закончится, а вы так и не побудете беженцами…
И вообще, тебе здесь в Орджоникидзе понравится. Тут в местной библиокомнате (не поворачивается это библиотекой назвать) есть десятая глава «Евгения Онегина». Ну, та, которую Пушкин так и не написал. А здесь она есть!
А вчера отмечали день ВМФ. Всех детей по этому случаю закутали в мусорные мешки.
Еще был Нептун: «Здравствуйте, дети! Вы ждали меня? Я приплыл к вам из далека, из морских глубин. Встречал на своем пути хищных акул, опасные рифы, кровожадных пиратов! А теперь, дети, я даю слово председателю поселкового совета Марье Ивановне...» В этом месте я не удержалась и заплакала…», - писала Тундра.
Еще писала такое: «Вчера дозвонилась в Луганск папе. И мой родитель мне сообщил, что «какие-то пакостники попали снарядом в наш подъезд». Пакостники, понимаешь?»
Вообще папа у Тундры крутой. И мама. Когда-то их дачу обворовали и мама позвала кого-то, чтобы на заборе установили колючую сетку. Установили. Папа смотрит, а она укрывает забор какими-то старыми пальто. И говорит виновато: «Это ж люди будут лезть, поколются».

4 июля 2014 года
Нам сообщили, что следующий номер мы пропускаем. Сотрудники боятся ехать в эту часть города.

5 июля 2014 года
Саша уговорила съездить на один день на море. Она должна подсесть на трассе возле Волновахи. Раньше из Донецка до побережья можно было добраться за 2-3 часа на автобусе и на автовокзале всегда была очередь. В этот раз людей совсем немного. Многие боятся покидать пределы города. Боятся, что их могут обстрелять на трассе. Боятся проверок вооруженных людей на блок-постах.
Я стою на автовокзале в легкомысленной юбке в горошек, которая взметается от каждого порыва ветра. Грохают разрывы и пассажиры беспокоятся – получится ли уехать. Я спокойна, потому что верю, что если на дороге действительно опасно, то водитель просто не поедет. К тому же должны же они как-то общаться с теми, кто уже проехал и знать ситуацию?
В Волновахе подсаживается Саша и начинает пересказывать новости.
- У меня есть несколько часов, а потом я опять вернусь во все это. Давай без новостей?
На Белосарайской косе жара и непривычно мало людей. Бредем по пыльной дороге вглубь, пока не сворачиваем к зеленоватому Азовскому морю.
***
На обратной дороге так и не удалось задремать. Как только проваливаюсь в сон на заднем сиденье автобуса, шум мотора начинается казаться обстрелом и я просыпаюсь. Может это и хорошо, что мой мозг стал таким бдительным.

10 июля 2014 года
Из-за расползающейся по городу опасности в редакции решают приостановить выпуск газеты до 4 августа. Всех отправляют в неоплаченный отпуск. Я понимаю, что на самом деле это конец. Что, скорее всего, и 4 августа ничего не изменится. А если даже представить себе оптимистичный поворот событий, то с деньгами долгое время будет плохо. Решаю уволиться. Тем, кто спрашивает меня, работает ли газета, отвечаю: «Она в коме».

11 июля 2014 года
Вечером Степа приходит с работы и смотрит на меня какими-то огромными распахнутыми глазами. После нескольких сигарет рассказывает, что когда они с шофером Шо-Шо возвращались из Енакиево, их грузовик остановили на трассе, на подъезде к Донецку. На Ясиноватском посту уже не меньше недели вместо сбежавших гаишников дежурят люди в палатках под красно-черно-синими флагами.
Там на обочине стоял подбитый «Урал», в нем было несколько трупов. На асфальте – кровь.
- Помогайте, мужики, - сказали Степе и водителю ополченцы и прикрутили к старому «Газону» пушку.
- В аэропорт! – крикнул один из них, в кроссовках и камуфляжных штанах. Он сел третьим в кабину, и дуло автомата выглядывало из открытого окна. В открытый фургон запрыгнули несколько бойцов из «Урала». Они поставили пулемет на треноге дулом к дороге и залегли за ним. По словам Степы, пулемет был новеньким, бойцы все одеты в черное. Их сопровождал «Мерседес».
- Что ж вы? – сказал Шо-Шо - у нас и газу-то до аэропорта не хватит, мы ж на базу возвращаемся.
Газон свернул на ближайшую заправку. Вдалеке грохотал аэропорт – самая «горячая точка» города. Там шел бой между украинской армией и ополченцами.
Бойцы выскочили из кузова, кругом встали вокруг машины и присели – каждый держал на прицеле свой сектор. Когда заправились, они по одному, пятясь спиной к машине, возвращались в фургон.
Выруливая в город со стороны Макеевки, Шо-Шо обратился к вооруженному пассажиру:
- Может, выпустим его? Толку, он только сидит.
И Степу выгрузили возле автобусной остановки на глазах у перепуганных прохожих. Через двадцать минут за ним приехал директор, который до этого только орал в трубку:
- Вы что, дебилы? Какая пушка? Какой аэропорт?
К вечеру целый и невредимый на базу вернулся шофер. Его отпустили на подъезде к аэропорту.

13 июля 2014 года
- Ура! Это настоящая война. Только что много русских танков пересекли границу! Теперь мы победим! - кричала соседка у моего открытого окна после звонка своей подруги. Лезу в интернет. Вроде ничего не подтверждается. Странное у некоторых отношение к войне. Как к футбольному матчу.

14 июля 2014 года
Мэр Донецка уехал в Киев. Говорит, что будет управлять городом оттуда.

15 июля 2014 года
Понимаю, что теперь не с кем выйти на прогулку. В городе осталось три человека, с которыми я могу встретиться в живую и провести время. Один из них уезжает в августе.

17 июля 2014 года
Возле Тореза, в поселке Грабово, упал сбитый пассажирский самолет. Казалось после этого все должно резко поменяться. Не поменялось. Можно сбить боинг, убить разом 298 человек и никто за это не ответит. И никому за это ничего не будет. И ничего не поменяется. И никто не признается, что виноват. Как и со всеми погибшими на Донбассе.
Из-за того, что самолет падал, останки и обломки разлетелись на такой большой площади, что даже в Дебальцево (за 30 километров от Грабово) кто-то нашел малазийскую газету за 16 июля и выложил фотографии.

18 июля 2015 года
Приехала в редакцию увольняться. Иду по пустому коридору на седьмом этаже. Вокруг стопки старых выпусков и шкафы, которые вытащили из комнат. В единственном открытом кабинете – гендиректор.
- Может все-таки не будешь увольняться? Стаж хотя бы будет идти.
- Нет, я решила.
И она меня не уговаривает. Рассказывает, что в их доме недалеко от аэропорта почти две недели нет электричества и что она не выпускает дочку на улицу. Что муж с другом уехали в Москву, но приличной по донецким меркам зарплаты там им хватает только на жилье и нехитрую еду.
С трудовой книжкой в руках возвращаюсь к пожарной лестнице (лифт не работает). В углу стоят два огромных цветка в кадках. Ищу чем бы их полить и нахожу подставку для канцелярских принадлежностей. Скорее всего эти брошенные цветы все равно засохнут.

24 июля 2014 года
- Жизнь в зоне АТО все больше напоминает русскую рулетку, - жалуюсь Анголе по телефону. – По-моему, когда это закончится, все мы, кто здесь оставался, выйдем немножечко больными. Даже самые адекватные из нас. Просто безумие в себе рассмотреть сложно.
Я вот очнулась, когда поняла, что две недели не выбиралась никуда дальше соседнего магазина и целыми днями только и делала, что просматривала новости.
Почему люди не уезжают отсюда? У каждого свой вариант. Многим некуда и не на что. Пока я остаюсь здесь, со мной остается и надежда на то, что здесь все может быть, как раньше. Оказывается, здесь очень хорошо было. Очень не хочется это потерять.
- Ну, хоть не кавказская рулетка, говорит Ангола.
- Это как?
- Когда вместо одного заряженного патрона в барабане всего один незаряженный.

25 июля 2014 года
Галя держалась до последнего. К родственникам в Москву она уехала в конце июля.
***
Оказывается в Донецке все еще работает кинотеатр «Звездочка». По-моему, единственный из тех, что остались. Со Степой и Вовкой едем на утренний сеанс «Планеты обезьян». После всего, что мы успели увидеть, фильм не кажется таким уже фантастичным или впечатляющим.
Дороги в центре города такие пустые, что пока мы едем от автовокзала Южный, троллейбус не только не обогнал другой транспорт, первый встречный появился только на Богдана Хмельницкого. В спальных районах людей в разы больше, чем в центре.

26 июля 2014 года
С утра по моему родному Дебальцево ползут страшные слухи. Жители уезжают из города на машинах, мотоциклах, велосипедах, уходят пешком. Говорят о готовящейся бомбардировке.
Я звоню пресс-офицеру АТО. Он отвечает, что не знает ни о каком наступлении или военной операции.
Родители никуда не уезжают. У них нет машины, а может они и не хотят. Спускаются в погреб. Начался обстрел из наземной артиллерии.
В час ночи они, наконец, отважились выйти из погреба. Там холодно и сыро. Мама целый день просидела в зимнем пальто, у папы больные почки.
***
«26 утром выехал из Дебальцево на поезде «Луганск – Донецк». Две станции лежал, прижавшись к полу – так сказал сделать машинист, и контролировала проводница», - пишет мне Сереженька, успевший выехать между обстрелами. Это был последний поезд. На следующий день железнодорожное сообщение в Дебальцево закрыли. Как оказалось почти на 10 месяцев.

27 июля 2014 года
Сообщения СМИ, которые появились в ночь с 26 на 27 июля о том, что якобы в Дебальцево вошли украинские военные и обстрел прекратился, не подтвердились. Утром было относительно тихо. На фото я нахожу сгоревшее ДК заводского поселка и обугленные магазинчики на центральном рынке.
Моя подружка Алиса, которая провела ночь вместе со своими родителями в бомбоубежище, вернулась в квартиру поесть. Она заехала в Дебальцево из Донецка случайно – проведать родителей на выходных. И так и застряла здесь. Транспорт не ходил. На дорогах было опасно.
В 10 утра начался обстрел.
В 12 папа сказал, что все плохо. Наверное, действительно что-то серьезное, обычно он скрывает это до последнего. Они снова спустились в погреб.
- Я такой мощи никогда не слышал, - говорит он. Папа засек, что от звука выстрела из орудия (я не разбираюсь из чего там стреляют) до звука взрыва от попадания проходит почти минута.
У ополченцев, которые сейчас в Дебальцево, оружие совсем другое, пожиже.
- Похоже, более-менее профессиональные силы они направили в другие города. Видел я здесь этих ополченцев. Из них вояки, как из собаки конь, - говорит папа.
О разрушениях в городе родители не знают, боятся выйти из дома. Кроме залпов на улице слышны автоматные очереди.
Дозвониться до них удается через раз. Перебои со связью.
***
Раньше мне казалось, что я попала в последнее поколение, которое еще пугала война. До сих пор помню, как лет в пять мне приснился кошмар. Ночь. Дебальцево. Стреляют танки. И я бегу, и плачу, и зову маму.

28 июля 2014 года
Весь понедельник в слезах названивает из Харцызска Аннушка. У нее в Дебальцево остались мама, отчим и бабушка со сломанной рукой. Уехать они не могут – нет своего транспорта.
Вечером оказалось, что они уже в соседней и относительно спокойной Мироновке. Часов в семь за ними внезапно приехала соседка. Она выехала утром, нашла машину и уговорила водителя вернуться за соседями. Родные сами удивились, но собрались за 10 минут. Так спешили, что забыли дома все деньги.
По дороге на трассе им встретился автомобиль со следами обстрела. Людей не было. Рядом крутился пекинес. Он сам запрыгнул в машину, когда открыли дверцу. Теперь у них новая чья-то собака.

29 июля 2014 года
Дебальцево перешло под контроль украинских военных. Обстрелы прекратились.
***
Я все еще в Донецке. «Вы планируете оставаться прям до конца-до конца? Или уедете, когда сложатся определенные обстоятельства? Что это за обстоятельства? И какая мера терпения после которой вы решите, что могли бы уехать?», - спрашиваю в фейсбуке.
- Будем здесь, пока будет цел наш домик, - отвечает мне знакомый. Они с женой уехали через месяц после этого.

30 июля 2014 года
Сестра в начале лета побывала в Польше. Была в Освенциме, в музее, который открыли на заводе Шиндлера. Говорит, когда видела все эти сохранившиеся волосы узников, их личные вещи, - чуть не плакала.
Несколько дней они прожили в доме у поляка, который их пригласил. Хороший человек, работяга, электрик.
Не знаю, почему, но я спросила, а как поляки сейчас относятся к евреям. Оказалось, она тоже об этом спрашивала. И ей сказали, что это очень болезненная тема и не нужно ее трогать. Сказали, что многие до сих пор ненавидят евреев. Считают их виновными в том, что Гитлер захватил Польшу. Что у богатых промышленников просили денег на военное производство и оборону накануне войны, а они пожадничали.
Мне со стороны такая логика показалась странной, ведь именно евреи больше всего и пострадали. И даже если представить, что была их какая-то вина, разве они не расплатились по полной? По ощущениям такими евреями в Украине стали жители Донбасса.

1 августа 2014 года
Степа уехал работать в мариупольский филиал. Там было спокойнее, чем возле Донецка. Мы решили, что если ситуация не изменится, я позже тоже перееду к нему.
Каждый день сообщают, что украинская армия еще немного продвинулась. Она была уже на подходе к городу. Многим казалось, что еще месяц-полтора и она войдет в Донецк. И все прекратится.
Те, кто остался в городе готовятся к осаде. Все думают, что будет что-то типа Славянска, только дольше. Представляют, что несколько недель возможно придется жить без газа, электричества и воды.
Я в третий раз сделала особый запас продуктов на этот случай. Вместо рекомендованных шоколадных батончиков пришлось купить барбариски. На подоконнике сушились сухари. Аптечка пополнилась обезболивающим, бинтами, средством от кишечных расстройств, простыми противопростудными препаратами. В условиях жары делать запас воды не было смысла.
В парке возле дома бежит ручей. Лезу в интернет, чтобы найти способ очистки воды в полевых условиях (понятно, что перед употреблением ее нужно прокипятить на костре). Отобрала два способа и тут же побежала в аптеку, чтобы купить активированный уголь и марлю.
***
Провела частичную разведку убежищ возле дома по списку, обнародованному на сайте горсовета.
Настоящее убежище одно. Оно в школе. Закрыто. Но сторож сказал, что всегда рядом и откроет в случае чего.
В моем доме на подвалах в обоих подъездах висячие замки. Нужно узнавать у бабушек, где ключ.
В доме напротив (это я видела из окна) жильцы провели в подвале генеральную уборку.
У Вовки в подвале стоит вода, нет света и тянет гнилью.
А на моем подъезде недавно появилось объявление:

10565040_551528794959003_5490361349902547716_n.jpg

2 августа 2014 года
Вечером мы с Вовкой встретились в парке. Он принес водку и чипсы.
На день ВДВ к нему на работу, на самую окраину города, нагрянули вооруженные люди и не выпускали никого, пока в другой части города блокировали их бухгалтерию. Оттуда увезли побледневшего директора. Владелец давно уехал из Донецка, продав за бесценок свой особняк с домашним кинозалом, бассейном и итальянской плиткой ручной работы.
- О чем они там договаривались – не знаю, наверное, денег взяли. В семь вечера нас отпустили, - рассказывает Вовка.
К этому времени на склад подъехал директор, и сказал, что останется ненадолго, потому что они сюда подъедут за магарычом.
- Как ты думаешь, магарыч это сколько?
- Ящиков десять водки.
- Они подогнали машину на пять тонн, и загрузили туда товара на миллион.
Следующие два дня товар вывозили уже несколькими машинами.
На цветке клевера возле нас спокойно крутился толстенький шмель. И мне показалось, что это только у нас, в человеческом мире, война и не пойми, что такое.
В голове вертелись строки Кобаяси:
В мире боль и отчаянье.
Но цветы
Цветут.
***
Вовка жил рядом с нами. Раньше они собирались со Степой в парке после работы. Теперь вместо Степы приходила я. Рассказывала про два способа очистки воды. Мы договорились созваниваться, когда будет особенно страшно, чтобы решить, бежать ли в убежище или можно просто покурить на лавочке. Договорились не рассказывать Степе, как нам тут страшно.
***
В какой-то момент я увидела, как высоко за деревьями взмыл красивый красный огонек. Я сначала залюбовалась, а потом поняла, что это была сигнальная ракета. Вдруг сейчас начнется обстрел? Но вечер был спокойным.

3 августа 2014 года
- Вообще, меня люди удивляют сейчас. Одни - скоты скотами, а другие проявляют чудеса мужества и милосердия. Эх, рассортировать бы их, - звонит мне Саша.
- Так интереснее. Это как, когда среди кучи говна ты вдруг находишь жемчужинку.

5 августа 2014 года
Вечером, почти в полночь, от компьютера отвлек какой-то гул. «Самолетик», - подумала я. И тут грохнуло так, что вместе со стеклами что-то задрожало и внутри меня. Завизжали сигнализации машин. И тут дошло: какие самолетики? После того, как 14 июня над Луганском сбили украинский военный самолет, небо над Донбассом замолчало.
Во второй раз грохот раздался тоже после такого минутного гудения «самолетика».
За две минуты успела одеться, зашнуровать кеды, перекрыть воду и газ в квартире. А потом замерла в прихожей: уже спускаться в подвал или можно подождать? Звоню Вовке. У Вовки в прихожей лежит пьяный старший брат в отключке. Он в любом случае не спустится. Бросить брата не может, стащить с пятого этажа – тоже.
Мне пить во время обстрелов кажется странным: шутки с координацией движений как-то не к месту. Хотя позже от знакомых узнала, что в их пятиэтажном доме в центре Донецка осталось жить от силы восемь квартир на весь дом. В подвале мужчины оборудовали что-то вроде бункера. Принесли одеяла, запас консервов, водку, бехеровку и даже виски. Как только приближались звуки обстрела, они спускались в подвал и начинали пить. За это время все перезнакомились.
***
На улице все зажужжало, захлопали подъезды. У меня в подъезде, оказывается, все-таки включается свет.
Жители дома напротив за две минуты открыли подвал (мне хорошо видно его из окна, там отдельный вход с улицы). Сгруппировались возле него: некоторые с сумками, двое – с собаками на руках. И стали ждать, как и мы с Вовкой, как дальше развернутся события.
***
Взрывы не повторились, но все равно было страшно. Придумала компромисс: поставила у входной двери тревожную сумку, принесла в прихожую одеяло и подушку и так проспала до утра, не снимая рубашку и джинсы.
- А что у вас в тревожной сумке? - спрашивала я за день до этого у знакомого профессора.
- Ну, паспорта, дипломы, документы на квартиру, еще там что-то по мелочи из документов. Все деньги, что есть в доме. Два литра воды. Две шоколадки. Бинт, вата, зеленка, жгут, эластичный бинт, что-то из антибиотиков. Пистолет-пневмат с запасом пулек и баллончиков. Воевать с ним не получится, а бродячих собак отогнать можно или бомжей-мародеров пугануть.
- А у меня свечи, спички, носки запасные и сухарики со сгущенкой.
- Я что-то о забыл о спичках. Свечи все никак не купим. А сгущенку жена принципиально не положит. Она знает, что ее тут же проглочу, не добежав до бомбоубежища.

6 августа 2014 год
Мне хотелось своими глазами увидеть, где же все-таки приземлились снаряды. Какое-то информагенство подало ориентир: улица Знаменательная. Оказалось, я знаю, где это: узкая улочка с частными домиками, раньше по ней с работы возвращались Степа и Вовка. Я бросила в рюкзак фотоаппарат и отправилась на Знаменательную.
Издалека я увидела двух сотрудников МЧС в форме. Они шли впереди меня. Возле одного из домов стоят мужчина и женщина. Видно, что они в легком шоке. Они замечают меня и сами начинают рассказывать о том, что случилось. Видно, что им хочется поделиться.
- Ночью мы услышали несколько взрывов, точно больше двух. Выбежали из дома и побежали в укрытие в конце улицы. Было очень громко, наша собака забилась под забор, и мы потом ее еле достали. Снаряды попали в дорогу на Сеченова, за рельсами. Перебили газопровод, но газовщики приехали быстро и, наверное, отключили газ, потому что ничего не горело. Мы потому и побежали: испугались, что может взорваться газ.

IMG_0036.JPG

Впереди, за железнодорожной насыпью, находились оптовые базы. Я хорошо знала это место. На одной из них недавно работали Степа и Вовка, пока база не переехала. На рельсах мы иногда встречались после работы.
Напротив ближней к рельсам базы, прямо в асфальте, была воронка диаметром 3-5 метров. В ней – серо-зеленые обломки тополиных веток, которые скосил снаряд. Сам он, скорее всего, оставался на дне.
В другом месте из асфальта торчал хвост неразорвавшегося снаряда.
Еще несколько снарядов попали в другие базы. Там были выбиты стекла и двери, асфальт усыпан ветками. Местные работяги рассказали, что всю ночь просидели в укрытиях и что утром на воронки приезжали смотреть ополченцы ДНР.
На месте работали спасатели МЧС, газовая аварийная служба, электрики. Погибших не было.

9 августа 2014 года
Снова на выходные выехала на море. Машин на трассе почти не было.
Выезжаем проселками (южный выезд из города, где стоит укрепление ополченцев, сегодня обстреляли), и автобусу приходится поплутать: неместный водитель заблудился в улочках.
- На светофор вернитесь! Еще назад! Направо! – выкрикивают пассажиры с мест. Штурманство на себя берет худенькая энергичная блондинка. Она садится рядом с водителем и показывает дорогу, пока мы не выезжаем на Запорожскую трассу. Все это под приближающийся гул обстрела.
Впереди – какой-то луганский автобус и мы осторожно едем за ним. В то время междугородние автобусы часто сбивались вместе небольшим караваном и двигались вперед. Казалось, что так безопаснее.
На выезде из Донецка стоит небольшой блок-пост ДНР. На бетонных блоках, частично перекрывающих проезд, икона божьей матери в толстой золотой оправе. На обочине три пыльных ополченца. Дополняет картину хромая собака, которая ковыляет за одним из них. Минут через 15 езды, на окраине подсолнухового поля, стоит уже блок-пост украинских военных. На бетонном блоке лежит начатый арбуз.
В Бабах-Тараме я должна увидеть Степу и Сашу.
***
За день я научилась плавать. Это не так страшно, как оставаться в Донецке. И пусть я пока проплываю не больше четырех метров, но Саша говорит, что я хоть и хреново, но уже плыву, а это прогресс.
***
С переездом в Мариуполь все оказалось не так просто. Из-за резкого наплывала людей из зоны боевых действий, расценки на аренду квартир сначала подняли до уровня жилья в Донецке, а потом и в Киеве. Я осталась без работы, поэтому не могла себе позволить перебраться к Степе. Тот пока жил в квартире, которую арендовало его предприятие вместе с пятью другими работниками. Как в украинской сказке про рукавичку, из неспокойных городов туда постоянно прибывали чьи-то дети, беременные невесты, жены. В какой-то момент в трехкомнатной квартире, про которую Степа говорил «сарай со стиральной машинкой» жили 12 человек.
***
Находясь все это время в зоне боевых действий, я еще не видела ни трупов, ни раненных, ни покореженных знакомых мест. Мне начало казаться, что меня оберегает какая-то сила, которая знает, что я могу не выдержать, если увижу все это.

10 августа 2014 года
Степа рассказал, что на посту ДНР под Еленовкой, там, где развеваются красные флаги с Че Геварой и ликом Христа, а на бетонном блоке надпись «Welkome tu hell» в автобус для проверки документов зашел маленький и неказистый человек с автоматом. Он отобрал телефон у женщины за то, что она разговаривала во время досмотра. Потом прицепился к его тоннелям в ушах
- А что это у тебя за дырки? Лучше бы шел воевать, как я.
Подошел еще кто-то из ополченцев. Посмотрел на Степину футболку.
- Slipknot слушаешь?
- Да.
- И я слушаю. Отстань от него, - дернул он неказистого с автоматом.
Проезжать блок-посты вообще всегда было тревожно из-за чувства беспомощности. Ты знал, что тебе никто не поможет, если вдруг ты не понравишься человеку с оружием.

12 августа 2014 года
Из Донецка уехала сестра с мужем. Билет купили почти за месяц, решили пусть будет как суждено: уедут, значит уедут, не смогут – останутся в Донецке.
Утром оказалось, что из-за повреждений колеи все донецкие поезда оправляются из Ясиноватой. Автобусы не ходят, а таксисты просят минимум 300 гривен (раньше от жд в Донецке до жд в Ясиноватой было что-то около 50 гривен). В три часа дня начался обстрел и от снарядов в Ясиноватой загорелся рынок в 10 минутах ходьбы от вокзала. Но он, как оказалось, все-таки не прекратил работу.
Приехали они под это все. Сели. Добрались до Киева часа на три позже. Спрашиваю, по какому маршруту ехали?
- Да, фиг, его знает, - отвечают. – Мы как из Донецка выехали, заснули и до утра спали, как убитые.
***
Каждый день созваниваюсь с Алисой. Она рассказывает:
- Я стараюсь не смотреть новости, потому что каждый раз расстраиваюсь. Дебальцево «освободили» в первые два часа бомбежки, потом еще раз - через два дня. Мы так и не поняли, от кого нас освободили, потому что в городе никого и не было. Теперь в новостях рассказывают об «освобождении» городов, которые бомбят от нас. Я знаю людей оттуда. Они рассказывают, как один залп в восемь снарядов уничтожает несколько жилых домов. Как люди бегут из горящих строений, оставляя вещи и документы. Как по утрам там начинаются такие же бомбежки, как у нас две недели назад. Я не понимаю этого освобождения.
***
Она никуда не уезжала, хотя могла бы. Ее звали какие-то подруги, но одну, а родителям выехать было некуда - ни родных, ни денег, чтобы было не стыдно жить у знакомых. И дороги постоянно перекрывают.
Алиса не поддерживает ни ополченцев, ни украинскую армию.
- Я не могу поддерживать людей, которые держат в руках оружие, нажимают на курок, отправляют куда-то ракеты. Иногда во время залпов меня охватывает ярость и хочется поймать того, кто запускает эти долбанные снаряды, бить его по лицу и спрашивать: «Да что ж ты за человек такой, как ты можешь это делать, неужели у тебя нет совести, сердца, человеческого сочувствия?» Последние дни эта злость становится сильнее страха.

13 августа 2014 года
Исследователи современных конфликтов опираются на разные критерии, которые дают право называть конфликт войной. Сторонники качественного подхода считают доводом, когда одна из сторон - правительство страны, конфликт длится достаточно долго и можно говорить о центральной организации военных сил с обеих сторон. Согласно количественной теории, если число погибших военных с обеих сторон превышает тысячу человек каждый год, то это война.
В немецком институте в Гайдельберге разработали методику на основе двух подходов. С помощью таблицы баллов там определяют интенсивность кризиса. Если количество баллов максимальное – речь идет о войне, в других случаях об остром кризисе либо частичной войне.
По данным главы группы Маркуса Мюллера, в Донецкой и Луганской областях можно говорить о полноценной войне. В пользу этой теории говорило использование тяжелой артиллерии, авиации, большое количество беженцев и жертв с двух сторон, разрушения домов, мостов, дорог.
Мне стало страшно. Я, конечно, уже жила в этом всем, но только тогда поняла, что это и есть самая настоящая война, пусть ее и называют антитеррористической операцией.

14 августа 2014 года

В полночь возвращаюсь домой. Звуки взрывов были так близко, что мы с Вовкой решили выйти из квартир и посидеть на лавочке.
В свете фонарей, теплой летней ночью слышен гул голосов. В первые пару месяцев после начала обстрелов, люди все время были начеку и вечером, ближе к полуночи, когда взрывы становились все громче и ближе, они с вещами наготове спускались на улицу, открывали убежища и дежурили возле них, чтобы в случае опасности спрятаться там. Некоторые старушки спали в убежищах, но обычно там было сыро, темно и неприятно, поэтому люди гуляли до часу-двух ночи, а когда все стихало, поднимались в свои квартиры.
Обстрелы в то время почему-то активизировались с наступлением темноты, а потом до рассвета было тихо. С рассветом канонада продолжалась. Я завела привычку на всякий случай просыпаться в пять утра, принимать душ, одеваться и вновь ложиться спать, если за окном было тихо. Один раз позвонила Вовке:
- Слушай, там стреляют, это у меня паника или можно уже спускаться на улицу?
- Паника, - отвечал сонный Вовка.
В то время я так и не научилась отличать звук исходящего и входящего обстрела. Гремело в обоих случаях.
***
Дома спать не хочется. Тревожно. Лезу в интернет, в фейсбуке сообщение от Гали.
- Бессоница, - пишет она. – Боюсь, вдруг начнется.
- И у меня бессонница. Тоже боюсь, вдруг начнется.
- Ты хоть собрала тревожный чемодан?
- Давно. Возле кровати стоит. А ты?
- И я собрала.
Галя родила в августе.

15 августа 2014 года
Вчера первый снаряд приземлился возле бывшего дома моей сестры. Об этом им рассказали родители мужа, которые вместе с собакой живут через дом. Собака от нервов стала совсем запуганной, шерсть с нее сыплется, только проведи рукой.
От удара взрывной волны в кухне вылетело стекло. В краеведческом музее напротив – повредило крышу. А в цветочных киосках перед музеем погибла продавец.
***
Сегодня, поддавшись уговорам Саши и Степы, собираюсь в прифронтовую Волноваху. Там спокойнее. Вечером приезжаю на автовокзал с длинными очередями людей (всем страшно, все хотят выехать), но последний автобус уже ушел.

16 августа 2014 года
На набитом битком автобусе добралась до Волновахи. На остановке возле своего дома встречает Саша. Здесь жарко, тихо и нет воды больше месяца. Из-за обстрелов под Славянском повредили насосную станцию единственной водной артерии питающей область – канал Северский Донец-Донбасс. И если другие города выживали за счет резервных источников воды, в Волновахе такой возможности не было.
Пару лет назад один старый профессор рассказывал о проекте, обеспечивающем большие города питьевой водой в случае остановки этого канала.
- Понимаете, он же у нас один. А на нем химические заводы в Северодонецке стоят. А вдруг теракт, не дай бог?
От него тогда отмахнулись. А после артобстрела в июне 2014-го года, канал остановился впервые за 56 лет эксплуатации.

17 августа 2014 года
В ванной и на кухне стоят емкости с водой. Их привозит Сашин папа от знакомых со скважиной. Иногда к домам подъезжает цистерна с бесплатной водой и мы выстраиваемся в очередь с ведрами.
Днем солнце печет немилосердно. Чувствуется, что вокруг степь. От жары, или не знаю чего, у меня совершенно пропал аппетит. Саша думает, что я стесняюсь.
Вечером мы гуляем по городу. Волноваха очень похожа на Дебальцево – маленький, непримечательный город с железнодорожным узлом. Даже почтовые индексы у них отличаются всего на одну цифру.
Саша запрокидывает голову:
- Смотри, это самолет что ли?
Вверху движется светящаяся точка.
- Странно.
И правда, странно, после того как воздух над Донбассом «закрыли» больше нет этих светящихся точек по ночам.

18 августа 2014 года
С понедельника отправляюсь в местную больницу. Мне нехорошо и я не знаю, почему. Температура и постоянно хочется спать.
По больнице я хожу с временной медкартой из обычной тетрадки. Ловлю себя на мысли, что хоть бы не приняли за беженца. Стыдно. Один из врачей узнав, что я приехала из Донецка. Спрашивает: «А чего?»

19 августа 2014 года
ООН обнародовала официальные данные: в районах, затронутых боевыми действиями в Донбассе, проживают около 5,2 млн человек. Лезу в интернет, чтобы для наглядности сравнить, с населением какой страны можно сопоставить такую цифру. Вышло, что с целой Финляндией.

20 августа 2014 года
Сегодня снаряды во второй раз упали возле бывшего дома сестры. В ее квартире вылетели оставшиеся стекла, балконная рама. В магазин на первом этаже соседнего дома (там были вкусные хачапури и кубдари) попал снаряд. Говорят, оттуда выносили трупы.
Помню, когда весной покупала эти хачапури, спросила у смешливой полноватой женщины, с чем они.
- Вот эти с сыром – грузинские. А эти с капустой и картошкой (женщина замялась). Эти наши – украинские хачапури.
Вдруг то была она?

22 августа 2014 года
Нет смысла сидеть в Волновахе: неизвестно, когда это закончится и закончится ли вообще. Мне все так же нехорошо. Степа уговаривает ехать сразу к родителям в Дебальцево. Там пока относительно тихо. Уговаривает не ехать через Донецк.
Но оказывается, что не через Донецк нельзя. Другой дороги нет. И я возвращаюсь, чтобы там пересесть. Но выехать из него не так просто. Я остаюсь до того времени, пока не удастся купить билеты на автобус хотя бы до Артемовска. Через более близкие Енакиево и Горловку автобусы не ходят: там зона боевых действий.
***
За неделю, что не была в Донецке, в доме, не заклеенными остались только окна двух квартир. В основном же соседи постарались.
На первом этаже кто-то расчертил стекла сеткой для крестиков-ноликов из желтого малярного скотча. На втором – плотно, как ученическую тетрадь в клетку, разграфил белыми бумажными полосками. На третьем окна просто забили изнутри белыми простынями, на пятом – листами фанеры. Между листами фанеры и стеклом на улицу поглядывала божья матерь – двойная защита. У меня заклеена лишь половина одного окна, открытого в режиме проветривания.
Донецкие пожарные уже успели заметить, что если снаряд падает недалеко от дома, то чаще всего целыми остаются именно пластиковые окна, выставленные на проветривание. Наверное, ударная волна проходила как-то вскользь.
Стеклянные и плотно закрытые пластиковые осыпались мелкими осколками внутрь квартиры, раня хозяев.
Где-то прочитала, что в блокадном Ленинграде от воздушных атак люди защищали окна, обкладывая их изнутри книгами, но такого количества книг в доме нет. Не очень удобно с таким багажом, когда ты чуть ли не каждый год арендуешь новую квартиру. Да и разве книги могут сдержать ударную волну?
***
Есть не могу второй день.


Дебальцево: больница

23 августа 2014 года
Есть все также не хочется. Каждый день всматриваюсь в цвет глаз. Слабость стала такой, что иногда кажется, что я могу упасть на улице. Работают ли в Донецке больницы, я не знаю. Вчера на территорию одной из них угодил снаряд, разрушив морг. От ударной волны в ближайших корпусах высыпались стекла. В другой больнице вторую неделю роды принимают в подвале. И все ждут штурма. В Донецке, кроме Вовки, не осталось знакомых, которые могли бы навещать меня в больнице и ходить по аптекам. Все решается, когда папа по телефону говорит, чтобы я ехала в Дебальцево.

24 августа 2014 года
Обстановка в районе автовокзала напряженная. Время от времени слышны взрывы настолько сильные, что люди непроизвольно втягивают головы в плечи. Впрочем, определенный запас от эпицентра есть: никто не бежит в укрытие.
Интересно, куда вообще бежать, если снаряды начнут ложиться рядом? Кажется, единственное надежное место - подземный переход, но до него еще нужно успеть.
Все автобусы северного направления опаздывают. Из кабины подъехавшей святогорской маршрутки выпрыгивает водитель с зажатой в зубах сигаретой. Автобус должен был выехать из Донецка еще час назад.
Его тут же окружает толпа пассажиров с расспросами, поедут ли они сегодня.
- Не знаю. Там стреляют. Выехать может, выедем, но вдруг нас не выпустят.
Мой автобус до Артемовска опаздывал на 20 минут, когда из Дебальцево позвонили родители.
Папа говорит, что по городу сейчас стреляют. В трубке был слышен грохот.
- Вижу, как осколки разлетаются, - комментирует он происходящее, наблюдая за обстрелом из окна кухни. Мать в это время лежит в огороде.
После первого четырехдневного обстрела, месяц назад, родители решили, что прятаться в погребе опасно. Если дом рухнет, выбраться из-под завалов будет невозможно.
Представляю, как мама сейчас лежит у кустов смородины, прижавшись к черной и пустой после выкопанной картошки земле.
Большинство жителей городов, попавших в зону боевых действий, уже знали, что осколки снарядов разлетаются на высоте не ниже 25-30 сантиметров над землей. Так что теоретически, если плотнее прижаться к земле, шанс был. Это, если, конечно, сверху не рухнет подкошенное снарядом дерево или не осыплется стена здания. Я предложила выкопать в огороде окоп, но отец только отмахнулся.
Пришлось сдать билет – даже если автобус доедет до Артемовска, там можно застрять: до Дебальцево, если там стреляют, вряд ли отвезут даже таксисты.
На платформе остаются ждать парочка робких студентов и молодая семья с ребенком. Муж с женой невысокие, худенькие и загорелые Чем-то напоминают каких-то степных зверьков.
Рядом на лавке, уставившись в одну точку, сидит небритый дед в американской бейсболке и пиджаке.
Его сюда, охая, привели под руки мужчина и женщина.
- Совсем дед сдал, - объясняет женщина, обращаясь к стоящим на платформе людям. – Так-то он еще держался, а после второй бомбежки…
- А откуда вы?
- Из Нижней Крынки, там вчера был кошмар.
Дед из Нижней Крынки напомнил мне собственного. Незадолго до смерти у него также ввалились небритые щеки, он также отстраненно смотрел в одну точку в своей американской бейсболке и пиджаке.
Помню, что он умер на Троицу. На улице прошел летний ливень и тут же вышло солнце. Гроб вынесли во двор, чтобы попрощаться. Под огромный куст жасмина. От легких порывов ветра тяжелые и солнечные капли иногда срывались с листьев вниз.
А потом мы шли по кладбищу, вереницей по узкой тропинке, и я все время смотрела вниз на листик, прилипший к чьей-то мелькающей впереди подошве.
Неудивительно, что мое первое воспоминание связано со смертью. Дедушка и бабушка жили на последнем переулке небольшой улицы. За ней начиналась небольшая полоска огородов и городское кладбище. Летом бабушка часто срезала целое ведро цветов и мы шли проведывать могилки, как она говорила. На кладбище мне казалось, что куда я ни поверну, люди с фотографий на памятниках не отрывают от меня глаз.
***
Был День Независимости. В Донецке, и в Киеве стояла отличная погода. На Крещатике шел парад, в Донецке гремели орудия, похожие на «Грады». То, что стреляют именно они можно было определить на слух: гул был более мощный и продолжительный, чем из минометов, и не одиночный, а целая серия – пока не закончится заряд.

25 августа 2014 года
Очки от солнца пришлось надеть еще в подъезде: глаза за ночь стали совсем желтыми. На улице еще прохладно. По едва уловимому горьковатому и холодному запаху в Донецке уже ощущается осень.
На автостанции с утра людно и тревожно. Пришлось купить вишневый сок, который хоть немного перебивает горький привкус и тошноту.
Автобусов стало заметно меньше, если раньше они один за другим подъезжали к платформам, чтобы развезти людей в разных направлениях, теперь пассажиров отвозили только в города, где не было боевых действий.
Автобус до Артемовска должен уже отправиться, но его все нет. На платформе появляются люди, которые ждали этот же автобус вчера, когда я сдала билеты. Оказывается он так и не приехал.
К списку будущих попутчиков, кроме студентов и семьи степных зверьков, прибавляется расплывшаяся женщина с внучкой. Когда автобус так и не появляется в положенное по расписанию время, она все раздраженнее отвечает девочке и даже дергает ее за рукав, когда та спрашивает:
- А вдруг он не приедет?
Мне хочется вслед за ребенком повторить вслух то, что вертится у всех в голове:
- А вдруг он не приедет?
Недалеко стоит отец с дочкой-студенткой. Он убедительно рассказывает незнакомцам, что билеты на автобус нужно покупать минимум за неделю. Я знаю, что это неправда, но вмешиваться в разговоры не хочется.
Наконец, с опозданием на полтора часа, к платформе подкатывает автобус. Толпа хлынула к двери и багажному отделению.
На верхних ступеньках с огромной черной сумкой замерла немая короткостриженная женщина. Она мычит и подает энергичные знаки девушке за бортом автобуса. Та тащит тяжелые пакеты к багажному отделению.
Расталкивая всех, как ледокол в океане, с удивительной для ее возраста силой и ловкостью у двери автобуса появляется старушка в косынке, приколотой к волосам заколками. Только, когда она оказалась внутри, подтянув за собой металлическую коляску, выясняется, что бабушка села не в тот автобус.
Толпа терпеливо ждет, пока старушка спустится.
- Помогите, бабушке! – кричит кто-то, и робкий студент подхватывает бабушкину коляску и ставит ее в стороне.
Когда я, наконец, усаживаюсь у окна, рядом появляется папа студентки, волоча за собой огромную сумку. Он опускается на соседнее место.
- Я извиняюсь, а можно полюбопытствовать, куда вы едете.
- В Артемовск.
- И я.
Чувствую, что этот из говорунов. Стоит ему уцепиться за попутчика, и он не смолкнет всю дорогу. А мне хочется молчать и просто смотреть в окно.
- Еще раз извиняюсь, а это правда, что до Артемовска три часа?
В билете значится расстояние в 110 километров.
- Ну, по билету выходит два часа.
До Артемовска доехали через четыре с половиной.
***
С самого начала стало ясно, что придется сделать приличный круг. Прямая и короткая дорога через Горловку и Енакиево проходит через зону боевых действий. Часть мостов взорвана, то и дело сообщают о новых минированиях.
Вместо привычного северного выезда, который перекрыт с конца мая, когда начались бои за аэропорт, автобусу приходится выезжать через южную дорогу. Но и там приходилось петлять: на выезде находится блок-пост ополченцев, который периодически обстреливается.
Возле него, на обочине, стоит пустой расстрелянный автобус. По всему лобовому стеклу от пулевых отверстий расползлась паутина трещин.
За окном, между Донецком и Курахово, мелькают ощетинившиеся и сухие в конце августа поля. Посреди них, на фоне синего пронзительного неба, как на картине Дали, в немыслимых ракурсах изогнулись черные электроопоры. Большинство пригнула к земле невидимая взрывная сила, провода беспомощно провисли.
Сзади охает и звонит кому-то бодрая пенсионерка с котом на коленях. Одуревшее от духоты животное часто дышит, высунув язык, как собака. Время от времени пенсионерка поит его из ладошки. Кажется, что кот не простит ей эту поездку. Под Константиновкой он заерзал и описал хозяйку. Она, правда, по этому поводу совсем не переживает.
Снова заговорил сосед, интересуется, куда и почему я уезжаю. Отвечаю, что не хочу говорить.
- У меня вот уважительная причина, - продолжает он.
Мне захотелось отвязаться от него.
- В ваш дом попал снаряд? – смотрю на него в упор, не снимая очков.
- Да.
И аккуратненький попутчик рассказывает, как в одних трусах ночью бросался от одного горящего дома к другому, когда начался обстрел его поселка Трудовские.
Странно, но я ловлю себя на мысли, что не сочувствую ему. Неужели я не лучше тех, кто, сидя в безопасном месте, пишет в фейсбуке: «Это просто АТО – потерпите»? Но я же здесь, внутри АТО, как это стыдливо называют власти.
За блок-постом ДНР автобус останавливается на украинском. Следы воронок в полях указывают на то, что его регулярно обстреливают. Все мужчины с паспортами наготове выходят из салона. В окно я вижу, что «степного зверька» заставили раздеться до пояса. Он проворно стягивает футболку и ждет, пока его осмотрят. Солдаты ищут синяки на плечах, которые могли остаться после отдачи оружия. Это значит, что пассажир мог принимать участие в боевых действиях. Таких задерживают.
Когда автобус трогается, пенсионерка с котом, машет в окно человеку в камуфляже, тот смущенно махнул в ответ.
- Солдатики, - говорит она. – Наши.
Пассажиры молчат. На линии фронта многие стали осторожными, боясь обронить перед посторонними «наши» кем бы те ни были.
Сделав крюк по относительно безопасной территории, под Дебальцево я снова ныряю в зону боевых действий.
***
Передо мной в окошко кассы просовывает голову отец студентки.
- Мы сами из пострадавших, - жалобно начинает он вопрос о расписании автобусов. И мне непонятно, почему он себя называет словом «мы» и, зачем кассиру знать, что он пострадал.
Автобусы от Артемовска до Дебальцево не ходят. А после вчерашнего обстрела таксисты в два раза взвинтили цены. Отсчитываю почти одну пятую своей зарплаты и сажусь в машину.
По дороге таксист кому-то рассказывает по телефону, что его знакомый возвращался из России через только что разбитый погранпункт в Новоазовске, до этого последний уцелевший во всей Донецкой области. Говорит про колонну новенькой техники, которая едет в сторону Мариуполя.
***
Ворота открывает папа, придерживая собаку, которая появилась у родителей, когда я уже съехала от них после университета. Собака старая и добрая с умными и несчастными глазами. Папа подобрал ее беременную на улице и назвал Жулькой. За домом заливаются еще две собаки – подросшие щенки, которых не разобрали.
- Ну, покажись, - мама выходит на деревянный порог в цветастом халате.
Я снимаю очки.
- Желтая вся, - папа смотрит на маму с выражением: «Я же говорил».
Мне выдали отдельную тарелку и чашку, но есть совершенно не хочется. Очень хочется спать.
***
В первый же вечер в Дебальцево я замираю, когда слышу грохот, от которого завибрировали окна. В это время мама все также безмятежно продолжает чистить картошку на крыльце.
- Так это от нас стреляют, - объясняет она. – А вот когда услышишь свист, нужно ложиться на землю. Это значит, что снаряд летит сюда.
В Донецке мне повезло жить в относительно спокойном районе, который находился в середине города. Обстреливали больше окраины. Там действительно было невыносимо, а в центре более-менее кипела жизнь. Мне даже немного неудобно за свою благополучность в Донецке перед теми, кому не повезло.
Когда я еще там жила, мне написал Андрей, сосед по университетскому общежитию, которого я не видела лет пять, но хорошо помнила. После университета он уехал к родителям в Первомайск, небольшой город в Луганской области.
«Я в Житомире, думали Первомайск обойдет - там стратегического ничего нет, но боевики приперлись из Лисичанска - теперь там как Славянск - только город меньше, а в новостях молчание, как будто ничего там не происходит - не знаю, что там уцелеет. Ищу работу в Житомире…
Мы неделю сидели в подвале, потом еле выехали, а через два дня отец, он за жилье переживал, но стало еще хуже. А теперь вообще капец, как там люди выживают, не представляю…
Мы бежали и ноут оставили с перепугу…
Выехали сначала под Харьков - туда один мужик на автобусе вывозил, отец на машине как-то прорвался туда же через два дня. Теперь родители в Лисичанск едут, сестра - в Беларусь. Я тут - все у родственников, только мне надо скоро будет жилье снимать - тут места мало, а семья большая - дети из лагеря вернутся и все, а за жилье платить, поэтому работу ищу. Наверное, тут и останусь - брошу семь лет предыдущей жизни и родную обстановку… А родителям вообще не представляю, как. В пятьдесят лет, как начинать все с начала?», - писал Андрей.
«Мне кажется, из всего этого люди выйдут или сумасшедшими или просветленными», - отвечаю.
«Ну, я не знаю - если этот ужас своими глазами увидеть - я не знаю, как просветления достигну», - пишет Андрей и ставит смайлик. И мне кажется, что смайлик такой же грустный, как обычно глаза у Андрея.
Я тогда разрыдалась в голос в пустой квартире. Есть еще одни снаряды в Донбассе – невидимые. Они раскидывают друзей и близких.

26 августа 2014 года
Утром иду в городскую больницу через вокзал и проходную завода, не работающего уже лет двадцать. Потом дорога петляет по тропинке между старыми домами и ясенями и спускается к зеленому и пустому заводскому пруду. В детстве мы с бабушкой и дедушкой приходили на его оживленный пляж. Теперь тут почти никто не купается.
Последний раз в этой больнице я была еще в школе, до того, как уехала учиться в Луганск. Здесь девочки из класса стесняясь ждали первого осмотра у гинеколога, все время, уточняя у медсестры: «А это точно будет женщина?».
Терапевт выписала две бумажки – направления на анализы, Сказала, что ждет меня с результатами. Во время приема она ни разу не посмотрела на меня.
- О, наш клиент! Ты посмотри на глаза, - оживляются девушки в лаборатории.
***
Результатов нужно ждать минут сорок. Я выхожу во двор и звоню Анголе.
- А вдруг это не гепатит, а беременность? Сама она на пятом месяце.
Ангола уехала из Луганска буквально за неделю до того как там начались нескончаемые обстрелы. Ее единственную из семьи, решили «эвакуировать», потому что она ждала ребенка.
Дома остались муж, родители, сестра, а она поехала в Харьков с подружкой Кариной. На работе Карине давно предлагала перевестись в безопасный харьковский филиал, и та согласилась.
- Харьков отличный, - делилась Ангола. Несколько дней она гуляла по городу, а потом уехала в Киев.
За пару недель до этого туда, вместе с двумя детьми, уехала еще одна ее подруга - Оля. Она оказалась в пансионате на зеленой окраине Киева, в Пуще Водице.
Там было неплохо. Некоторые тут же получили работу: кто медсестрой, кто поваром. Детей и беременных кормили бесплатно. Жили там тоже бесплатно. Анголу в честь ее беременности поселили в отдельную комнату.
Регулярно приезжали волонтеры, привозили бытовую химию. Выступали коллективы кукольных театров (в пансионате было очень много детей).
- Первое, что многие из них у меня спрашивают: «Расскажите, как на самом деле у вас там, в Луганске», - рассказывает Ангола.
Позже ее родители выехали из Луганска на месяц, а потом вернулись. Оставались они там не потому, что такие герои, просто ехать некуда. Вся родня в Луганске, максимум в соседнем Родаково. Туда они и уехали. К этому времени у них почти закончились деньги и продукты. После того, как начались обстрелы Луганска в их квартире не стало электричества (газа в 16-этажке отродясь не было), зато какая-никакая иногда шла вода.
«Только ей не говори, мы ей стараемся меньше рассказывать, - писала мне сестра Анголы Катя, когда еще было электричество и интернет. – У нас квартал Южный вчера бомбили сильно. Взорвали школу, в садик попали, мы с родителями прятались. Сегодня папа выходил. Говорит там еще никто не приезжал, там еще труп женщины лежит. У меня у подружки в доме выбило окна, а у соседей их квартиры вообще нет. Мне папа говорит школы нет, в которой я училась. Три минуты от дома и я не верю. Я даже выходить боюсь. Хорошо, что Анголы с нами нет».
Через неделю Катя уехала в Днепропетровск, где уже успели обустроиться ее будущий муж со своими родителями. Муж Анголы со своими родителями долго оставался в Луганске. Денег у него уже почти не было, воды не было, зато был свет. И сигнал телефона прорывался через сутки-трое.
В киевском пансионате Ангола занималась с чужими детьми, пекла булочки в столовой. Еще она звонила и спрашивала, чем отличаются цветы клевера от цветов люцерны, а то маленький Тимофей принес Оле букет и они не могут понять, что это такое.
***
По дороге к терапевту смотрю в бумажку: ответ на пигменты резко положительный. Врач, которая оказалась даже ниже меня, расхаживала по кабинету и ела яблоко. Даже, когда она поворачивала голову в мою сторону, она умудрялась смотреть сквозь меня.
Инфекционного отделения в Дебальцево уже лет десять не было – закрыли. Всех отправляли в соседний Светлодарск за 15 километров отсюда. В направлении в светлодарскую больницу было написано «гепатит А» со знаком вопроса.
***
По дороге домой я зашла в магазин за пакетом сока. На полупустых полках стояла только кока-кола и крупы. В соседнем магазине на меня удивленно подняли глаза: «Какой сок?!» А я-то думала, что это в Донецке все сложно, где пока был сок на любой вкус. Многие поставщики боялись везти продукты в город. Единственный супермаркет закрылся.
***
До больницы пришлось ехать на такси по искореженной танками дороге, заплатив за поездку в три раза больше, чем в мирное время.
- И это еще морозы не ударили, тогда дорога вообще расползется, - объясняет таксист мне и папе.
По обе стороны трассы на возвышениях замечаю какие-то орудия. На фоне синего неба отчетливо вырисовываются длинные дула, направленные вверх. Дорога и высота – единственные ценности, которые остались в Дебальцево, из-за них маленький ничем не примечательный город становился центром военной вселенной.
***
В инфекционном отделении мне сразу же измерили температуру, прощупали печень и селезенку и отправили в палату с табличкой «Особо опасные инфекции». Отцу вручили внушительный список лекарств. Через полчаса он вернулся, звеня бутылками в старенькой сумке, махнул рукой и уехал.
Мне поставили капельницу, под которой я лежала и думала, что сумма в аптечном чеке – почти месячная пенсия отца.

27 августа 2014 года
В больнице объяснили распорядок: из палаты не выходить, с посетителями общаться только через окно, унитазом не пользоваться. Выдали два горшка: синий и красный. Их нужно было заливать дезинфицирующим средством, от которого слезились глаза и перехватывало дыхание.
Вечером я слышала, как какой-то нетрезвый мужчина из беженцев, которых разместили в нескольких палатах, скандалил с медсестрой и требовал выпустить его на улицу. После 20:00 двери в инфекционное отделение закрывали.
Он был таким агрессивным, что лежа на своей койке я вдруг представила, что ночью он будет врываться в палаты и крушить все на пути. Я поднялась, чтобы закрыть двери, но оказалось, что все двери в моей палате, включая, ведущие в отдельную ванную комнату, можно было закрыть только снаружи. Их нельзя было подпереть даже стулом, потому что они открывались исключительно на себя. Больница могла стать идеальным местом для сюжета триллера, если бы в нее проник маньяк.
Все что я смогла придумать – это поставить у кровати пару бутылок с глутаргином на всякий случай. Это был мой самый нелюбимый препарат для капельницы. Почти каждый раз я чувствовала жжение, когда он разливался по сосудам. Зато я без учебника могла рассказать о кругах кровообращения. Лекарства от вены на сгибе локтя разливались по телу, добегая, в последнюю очередь, до кончиков пальцев на ногах.

28 августа 2014 года
Как только я оказалась в Светлодарске, там тоже стало неспокойно. По нескольку раз в день громыхали орудия, расположенного здесь лагеря украинских военных. Часто старенькие окна в больнице дребезжали от гула. Несколько ночей подряд я просыпалась от грохота.
Еще в первые дни стало понятно, что инфекционное отделение – худшее место, где можно оказаться во время обстрела – сплошные стекла. Ни в туалете, ни в коридоре – нигде не было помещения без окон.
В самый первый раз, когда от работающих неподалеку орудий ночью завибрировалили окна, я так хотела спать, что просто откатилась от края кровати и прижалась к холодной кафельной стене, накрывшись одеялом с головой. Утром поняла, что мозг сам по себе просчитал, что если посыплются осколки, то полметра простенка и одеяло должны защитить от стеклянного дождя.
Несколько ночей подряд перед сном я убирала под стол пузырьки с лекарствами. Боялась, что их может разбить ударная волна.

29 августа 2014 года
Если абстрагироваться от всего, что происходит в зоне АТО, то, как ни странно, у многих сбылись желания. Как-будто в небесной машине, или где там обрабатываются желания, произошла какая-то поломка.
Алиса вспомнила, что был такой фильм про коварного джина, который исполнял желания, но нехорошими способами. Например, захотел кто-то богатства, а у него умерли любимые родственники и оставили наследство.
Кто-то хотел переехать в Киев, кто-то сменить работу, но не знал, как. Ангола говорит, что хотела беременной не сидеть дома, а попутешествовать. За два месяца она пожила в Харькове, Киеве и собиралась в Днепропетровск.
За четыре дня, которые Алиса не отходила от бомбоубежища в Дебальцево, она сильно похудела, потому что было не до еды, да и готовить было особо не на чем: город оставался без электричества, а газ в Дебальцево так и не провели.
- Признавайся, хотела похудеть?
- Да.
В странном списке коварного джина были пустые пляжи в Крыму, в Донецке - дороги без пробок и дешевое съемное жилье. Многие беженцы почти все лето провели на Азовском побережье, боясь возвращаться в свои города. Загоревшие и похудевшие они уезжали с моря, когда закончились деньги и начали стрелять в Новоазовске.
У меня больше никто не переспрашивал: «Дебальцево? А где это?». Не говорил, что это смешное название.
***
Еще в Донецке я составила список того, что сделаю после войны. Какие-то мелочи и глупости: научиться ездить на велосипеде и танцевать сальсу, выехать в степь весной. Слишком оптимистичный список. Со временем желания стали проще и конкретнее.
Хотелось вернуться со Степой в Донецк, в опустевшую квартиру, которую мы успели снять незадолго до отъезда. Хотелось, чтобы она наполнилась голосами и смехом. Я бы приготовила вкусный ужин, и мы созвали бы тех немногих друзей, кто еще там оставался. Я подробно продумала меню и даже представила, что отдельно приготовлю для себя (на диете из каш и овощей предстояло просидеть минимум полгода). А на столе стояла бы банка, куда каждый, кто в тот вечер заговорил бы о войне или политике, бросал бы деньги.
Алиса тоже рассказала об одном, но сильном желании последних месяцев.
- Так хочется набрать полную ванну горячей воды с пеной и отмокать там, не дергаясь от взрывов.
Как и в Волновахе воды в Дебальцево не было больше двух месяцев.
- Где же вы набираете воду?
- Тут недалеко, в частном секторе, один мужчина вывел на улицу шланг от скважины. Все кто хочет, может набирать бесплатно. Сначала люди поставили банку и бросали туда деньги за электричество, но он ее убрал. Потом деньги стали бросать в почтовый ящик. О нем даже в местной газете писали.

30 августа 2014 года
К больничным будням я привыкла не сразу. Казалось странным, что незнакомые люди в любой момент могут без стука войти в палату, что они интересуются цветом моей мочи. Позже я приспособилась к ритму работы отделения: все важное происходило с раннего утра до обеда, после ко мне почти не заходили.
Мне разрешили выходить в коридор, где стоял холодильник с моей нехитрой едой – вареной тыквой, пресной кашей и огурцами. Я проходила мимо палат, которые в отличие от моей, напоминали большие аквариумы из-за огромных во всю стену окон, которые отделяли их от коридора. Ощущение зоопарка усилилось, когда я заметила, что на каждой палате таблички, на которых были написаны фамилии больных и их диагнозы.

31 августа 2014 года
В отделении работали молодые и приятные девчонки.
– Как ни придешь на работу, только и разговоров, что о войне, - мягко говорила медсестра Света, устанавливая капельницу. – Стреляют, конечно, но у меня окна пластиковые, через них не так слышно. Я их закрою и до утра огурцы закатываю. А вообще моя мама еще два года назад прочитала предсказание, что Украина утонет в крови из-за того, что все станут агрессивными. Так планеты сойдутся.
Я сама по себе замечаю, что стала злее что ли. Сегодня в очереди в банке подошла женщина с маленьким ребенком и люди стали ругаться, пропускать ее или нет. Я и сама подумала, что теперь придется ее ждать. А потом как-то неудобно стало, попробуй так простоять с ребенком. Или живут у нас в палатах беженцы. Люди разные, а из-за одного хама, теперь на всех с подозрением смотришь.

1 сентября 2014 года
Стояла отличная погода. Я грелась у окна под лучами утреннего солнца, когда в палату зашла санитарка Лариса.
- В Светлодарске дети пошли в школу?
- Пошли. Мы их отправили, а сами боимся. Я пока сюда шла, в небе три ракеты пролетело. И думай, куда они упадут, - ворчит Лариса.
В Дебальцево школы и садики были закрыты.
***
- Я бы им руки поотрывал, - говорит врач Юрий Николаевич во время одного из обходов.
- Кому? – спрашивает медсестра Света.
- Да косым этим украинским военным, которые в больницу попали.
Ночью снаряды разбили электрощитовую городской больницы в Дебальцево, и всех раненных пришлось везти в Светлодарск.
- Так это они не косые, они специально.
- Думаешь?
- Конечно.
Снаряды в ту ночь падали и в самом центре города, оставив без стекол и повредив единственный супермаркет, аптеки, центральный универмаг, жилые дома.
***
- Во, опять стреляют, козлы эти, - реагирует на гул за окном врач во время следующего обхода.
- А что ополченцы лучше, что ли? – возмущается медсестра Наташа и отходит. В телефоне заиграл «Океан Эльзы» - звонил ее сын.

2 сентября 2014 года
У меня хорошие отношения с родителями. Было время, когда меня выгоняли из дому и я была так обижена, что представляла, как после университета больше никогда не приеду к ним.
Однажды придумала способ, как избавиться от этого камня внутри. В толстой тетрадке одну за другой я записывала истории семейных несправедливостей. Перечитывая некоторые из них, даже те, что случились в раннем детстве, я не могла сдержать рыданий. Надо же, столько времени прошло, а меня это до сих пор цепляет.
Когда истории закончились, я вышла за город и сожгла тетрадь среди зарослей диких груш. Через какое-то время я поняла, что это сработало, что я простила родителей, и жить стало легче.
Так и было, правда, если приходилось оставаться в отчем доме дольше, чем на два дня, хотелось оттуда вырваться. Я начинала спорить из-за мелочей и торопилась уехать. Везде я чувствовала себя взрослой и уверенной и только там – беспомощной и маленькой.

6 сентября 2014 года
Перемирие после встречи в Минске, о котором все говорили, было кстати. В субботу я проснулась в необычно тихом отделении. В коридоре медсестра рассказывала, что в пятницу всю дневную смену распустили до вторника: в Светлодарске готовились к тому, что линия фронта придвинется вплотную. Но последовало перемирие. Несколько дней даже было тихо.

8 сентября 2014 года
За неделю я прочитала том детективов Агаты Кристи, «Золотого теленка» и американские произведения Жоржа Сименона. Сименона принес папа. Сказал, что мне должно понравиться. Ни радио, ни интернета, ни телевизора в палате не было.
Отдавая папе книги через окно, прошу в следующий раз принести мне тетрадку и ручку.
- Зачем? – спрашивает он и в глазах у него светится какое-то радостное любопытство.

9 сентября 2014 года
Капельницу ставить все страшнее. На сгибе локтей синяки и отеки. Жидкость иногда просачивается под кожу.
- Такие венки тонкие, - приговаривает медсестра Света.
- А отчего это зависит?
- Спортом мало занимаешься.

12 сентября 2014 года
Тонкая тетрадка заканчивается. Я решила, что раз не получилось выехать из зоны АТО, то нужно остановиться и посмотреть по сторонам. Может не зря я здесь оказалась? Может мне нужно видеть и запоминать эти картинки?
Папа привез вторую тетрадь, потолще.
- А что ты пишешь?
- Рассказ.
И он не задает вопросов, хотя я вижу, что ему интересно. За всю жизнь он прочитал несколько книг. Мама же раз в месяц возвращалась из библиотеки с полными пакетами книг: дамские романы, фантастика, иронические детективы. Но почему-то именно папа отличал качественную литературу от некачественной. Иногда я привозила ему книги в подарок и он медленно и обстоятельно читал их, повторяя какие-то, понравившиеся ему сравнения и образы. Мамины он считал пустой тратой времени.
Папа вообще чем-то отличался от других таких же мужиков вокруг (родственников, соседей, отцов моих одноклассниц).
- Смотри, вон Большая медведица, - показывал он на зимнее небо, когда мы возвращались домой после вечернего луганского поезда во время учебы. – Сейчас она совсем низко, а летом поднимается и переворачивается.
Другим мужикам смотреть на небо было неинтересно. Однажды я поймала себя на мысли, что папа одной моей одноклассницы мудак и подумала тогда, как это – стать взрослым человеком и вдруг отстраненно понять, что твой папа мудак? Мне в этом смысле повезло. Я знала, что мой – хороший человек.

13 сентября 2014 года
В палату вбежала смеющаяся санитарка Валя.
- Погода отличная! Ты гуляешь?
- У открытого окна.
- Подожди, - Валя вышла с видом заговорщика и вернулась с ключом от подсобки в палате. Двери вели на небольшой обвалившийся порог с обратной стороны здания. За порогом был заросший травой и разлапившимися абрикосами больничный двор.
Валя показала, с какой стороны окна врача, чтобы не попасться ему на глаза, и ушла мыть полы.
Был по-настоящему летний день, хотя стоял сентябрь. Осень напоминала о себе прохладой в тени и особыми облаками, которые появляются только в это время – размазанными по синему небу, как манная каша.
Я нашла асфальтовую плешь в зарослях травы и присела на солнышке, натягивая сарафан на колени. На несколько минут я замерла от счастья, такого, когда перестаешь ощущать себя.
После недель взаперти все казалось удивительным и прекрасным. Трещинки в асфальте, из которых выбивалась трава с запутавшимися в ней осенними листьями, последние мелкие лиловые цветы среди высушенных желтых колосков. Даже осколки пивных бутылок приятно подсвечивали мутным зеленым светом на солнце.
Рядом со мной на солнце грелся большой красный жук, и мы не мешали друг другу. Оказывается, можно поймать какой-то кусочек счастья даже здесь, в зоне боевых действий.

14 сентября 2014 года
Утром, когда за ключами пришла Валя, зарядил холодный дождь. И многие, кто также бросил свои дома, как я, стали похожи на нелепых ярких бабочек, залетевших в осень. Все надеялись, что это не продлится долго и уезжали в летних шортах и сарафанах. Оставленные вещи давали надежду, что так оно и будет.
В палате стало прохладно, и Валя принесла второе одеяло.
- Какое красивое, - похвалила его я. Одеяло было лилового цвета с оранжевыми полосками и кем-то пахло.
***
- Сегодня в убежище было по-настоящему холодно, - рассказывала Алиса по телефону. – Я закуталась в одеяло, но не помогло.
- Попробуй укрыться с головой. Я слышала, что много тепла выделяется через макушку. Сама так в больнице греюсь, тут ужасные сквозняки.

16 сентября 2014 года
Наконец, официально разрешили понемногу гулять на улице возле палаты. Погода вновь стала теплой и солнечной. Но по утрам в ванной - пар изо рта. Я встретила отца, сидя на нагретом пеньке напротив своего окна.
- Как у вас дела?
- Начали платить пенсию, но я не получил. Денег в кассе не хватает, в очередь записываются с трех ночи, и все равно утром давка, люди прорываются в банк, выламывают двери. Их разгоняют. Вчера над головами нацики дали автоматную очередь. Я решил, пока погода хорошая, лучше буду во дворе что-то делать.
Деньги на лечение он занял у своей сестры, которая жила неподалеку, у нее же он набирал воду из скважины.
- Привезли литров тридцать, но разве их хватит надолго? Надо было свою скважину делать. Я недавно звонил, интересовался, сколько хоть стоит, а мне сказали, что сейчас никто не бурит. Война.

17 сентября 2014 года
Спустя 10 минут после ухода отца, я слышу, как начали стрелять. Поедет ли маршрутка в Дебальцево и как вообще отец будет добираться домой? Маршрутка не приехала, вместе с другими попутчиками он добирался на такси. Мама в это время шла по городу, испугалась и вместо того, чтобы поискать укрытие рядом, побежала домой, к привычным кустам смородины на огороде.

22 сентября 2014 года
В ночь с 21 на 22 сентября Дебальцево обстреляли. Город остался без электричества, в два жилых дома на Заводском поселке попали снаряды.
- Мы насчитали 21 снаряд, - рассказывает по телефону Алиса. – Утром маму вызвали на работу, у них женщину разорвало, она как раз была в доме, куда попал снаряд.
В городе люди говорили, что обстреляли его украинские части, чьи орудия стояли возле ставка на другом конце города.
***
Потом звонит Саша. Из Волновахи она перебралась в Запорожье, куда их вывез работодатель.
- Тут столько желто-голубых флагов, - рассказывает она, собираясь присесть на лавочку и закурить. Потом она вспоминает, что курить на улице нельзя. – А ладно, скажу, что беженка.
- Сейчас не поймешь, что лучше: говорить об этом или нет.
- Ну, да. Мне говорили, что к беженцам прохладно относятся.
- Мне кажется, мы все изменимся после этого, - добавляет она.
И я чувствую, что во мне самой и моих близких страх и боль засели глубоко, как заноза. Так глубоко, что многим не справиться без посторонней помощи.
***
Звонит мама. В три часа дня снаряд упал в огороде возле их дома. Мама в это время была во дворе на грядке с клубникой, папа чуть дальше – у ворот.
- Увидела, что летит что-то черное и гудит. Отец крикнул: «Лена! Ложись!» Я упала и зажала уши руками. Грохнуло, и на меня посыпалась земля.
Мама рассказала, что так и лежала, пока отец не подбежал к ней с криком: «Ты живая?!»
- Говорю, что значит, нужна ему, раз так бежал, - пытается шутить мама, вычесывая землю из волос.
Снаряд упал на удивление «удачно». Он зарылся в мягкую вскопанную землю и только там взорвался. Столб земли увидели даже на соседней улице. Земля засыпала крышу, двор. Снаряд оставил огромную воронку диаметром пять и глубиной два метра, но земля смягчила удар и у родителей даже стекла не потрескались. Маму, которая находилась не больше, чем в 10-15 метрах от места падения, прикрыли густые ветки деревьев, кору которых ободрала ударная волна.
- А вы хотели орех спилить.
- Отец сказал, что теперь не будет. Это же наш защитник.
- Испугалась?
- Знаешь, нет. Может от шока? А потом, когда приду в себя – испугаюсь.

23 сентября 2014 года
Ночью в Дебальцево снова был обстрел. Утром Алиса рассказывала, что единственный местный хлебозавод не привез хлеб, а из магазинов поблизости открылся только один.
***
Вечером просыпаюсь от позднего звонка Алисы. Она торопливо говорит в трубку, что, кажется, район, в котором живут мои родители, снова обстреливают.
Я набираю родителей.
- А мы живы, - каким-то жалобным голосом говорит мама.
Второй за неделю снаряд упал во дворе. Сцепив зубы, я слушала, что мама сидела перед окном и читала книгу, когда совсем близко начали свистеть снаряды. В какой-то момент она услышала, как дом содрогнулся, стекло выгнулось и медленно начало осыпаться внутрь. Мама успела спрятаться под кровать.
- Не зря мы его скотчем обклеили, - говорила она. – Стекла, конечно, высыпались, но большими кусками.
Их пришлось собирать с фонариком по всему дому. Провода порвало ударной волной. Из 10 окон в доме уцелело только одно.
Отца от взрыва отделяли даже не секунды, а мгновения. Он как раз вышел во двор, чтобы накормить собак. Только отошел за дом, как во дворе, на том месте, где он стоял, упал снаряд.
Посыпались стекла, дом задрожал, он упал на землю и почувствовал, как по нему прошлась ударная волна.
- Как будто кто-то погладил очень жестко, - сказал он.
Старая Жулька прожила еще полдня после этого. Родители говорили, что она не скулила, хотя задние лапы у нее были перебиты.
Я лежала и плакала от бессилия и беспомощности. До утра ворочалась. Звонила Степе, и мы решили, что родителей нужно срочно увозить хотя бы в Донецк. Вот только бы выпустили: завтра я должна была сдавать анализы, меня обещали выписать, если результаты будут хорошими. На случай, если они будут плохими, я уже продумала, как сбегу, а родителям что-нибудь совру. Они волновались, что я могу не долечиться.

24 сентября 2014 года
- Ну, что ты плачешь? Биохимия будет плохая, - заглядывает утром в палату медсестра Света.
- Они не хотят со мной ехать, - размазываю я сопли. Утром я поговорила с мамой. Родители сказали, что приведут в порядок дом, забьют окна, засыплют воронку в огороде и может тогда уедут из города.
Днем к ним приезжали из ОБСЕ и украинского телеканала. Папа рассказывал, как по звуку отличает, из какого орудия стреляют.
- Ты понимаешь, говорил папа по телефону. – Я же говорил журналистам, что мы за Украину, но то, что здесь творится… Наладили бы здесь все, принесли мир и люди сами бы потянулись. А то воды нет два месяца, и за все время ее даже ни разу в цистернах не подвезли. Дети в школу не ходят. Всех здесь под одну гребенку, независимо от взглядов. Сделали всех людьми второго сорта... Лупят и говорят, что этого не было. Но есть правда... Пусть ложь накапливается, но она однажды взорвется…
Я чувствовала, что ему нужно выговориться.
Позже я узнала, что температура от снаряда была такой высокой, что расплавились стекла в окнах и застыли каплями на обожженных кирпичах. Откосы с окон расшвыряло во все стороны, несколько родители потом увидели на деревьях у соседей. А от деревянного забора не осталось даже следа.
Все могло быть и хуже.
Зажигательный снаряд приземлился возле огромной емкости с водой, которую использовали для полива. И хоть стену дома и обожгло, пожара не было. Людям на соседней улице повезло меньше – там дом загорелся.
Живой осталась даже Жулькин щенок, который был метрах в пяти от воронки. Его нашли на следующие сутки, за все это время он даже не заскулил. Во время взрыва на него рухнул лист шифера, а сверху посыпались сложенные неподалеку кирпичи. Все это и укрыло его от ударной волны и огня. Даже царапинки не осталось.
На веранде тогда же выбило двери, и она выгорела. Среди сумок, оставленных там, уцелела одна. В ней была отсыревшая книга, а в книге – паспорт отца. Видимо, туда после взрыва попала вода из железной бочки.
- Может это знак, чтобы я уезжал, говорил папа. Без документов выехать из зоны боевых действий было нельзя.
***
После этого в больницу приезжала только мама. Отец никак не мог прийти в себя. Путал дни недели, забывал, что и куда положил.
- Меня могло уже и не быть, - повторял он.

25 сентября 2014 года
Результаты анализов были плохими. Я лежала и не могла решить, уезжать ли после выписки в Донецк, где оставалась квартира, и мне предложили работу, или вернуться в Дебальцево к родителям, как Алиса.
Когда она позвонила, я хотела рассказать про ОБСЕ и телевидение и спросить, что мне дальше делать, но передумала.
- Я сейчас жарю блины, глажу кошку и смотрю концерт, - опередила меня она.
И мне не захотелось портить этот крошечный кусочек спокойствия. Солнечное утро, промежуток между обстрелами, я представляю Алису на кухне с ничьей кошкой, которую она подкармливает. И я слушаю ее, прижав ладонь к холодному стеклу, которое подрагивает от работающей неподалеку артиллерии.
Алиса вообще напоминает диснеевскую принцессу. Она вечно кого-то жалеет, вокруг нее всегда собирается живность. Кошку она пригрела в перерыве между походами в убежище. Сначала подкармливала во дворе, а однажды открыла двери, а та юркнула в квартиру с лестничной площадки. Так эта кошка и осталась жить у Алисы. Папа ворчал и все время напоминал, что это не их кошка.
- Там прибежала эта не ваша кошка, - однажды сказала Алисе соседка. С тех пор в доме Алисы усатую гостью так и называли Не Наша Кошка.

26 сентября 2014 года
Позвонила мама:
- Если тебя выпишут перед выходными, может, ты в больнице пробудешь до понедельника?
- Почему?
- Да у нас тут с позавчера они по домам ходят.
И мама рассказала, как, когда уже стемнело несколько человек в камуфляже и с оружием пришли к соседям. Те говорили, что это были бойцы батальона «Львов», который тогда стоял в Дебальцево. До этого там стоял батальон «Кировоград».
Бойцы были пьяными. Сначала они, смеясь, спрашивали у перепуганной хозяйки, где сепаратисты, потом потребовали накрыть на стол, потом стали смотреть телевизор. Так и просидели до утра, время от времени поигрывая гранатой на глазах у хозяев.
После этого в частном секторе, где жили родители, каждый вечер наступала тьма. Кто-то шел ночевать в центр города, где под зданием управления железной дороги было большое убежище, остальные боялись включать свет, чтобы не привлекать непрошенных гостей.
Еще в августе я почувствовала эту беспомощность перед людьми с оружием.
***
Время от времени город обстреливали.
– А кто в кого хоть стреляет? – спрашиваю у мамы.
- Да кто его знает, - отвечает она.

27 сентября 2014 года
Звонит Саша:
- Представляешь, в Свердловске зафиксировали уже несколько смертей от голода, информация подтверждена.
- В двадцать первом веке? В Европе?
- И я говорю. Правда это в основном были неходячие люди, старики, за которыми обычно ухаживали родные и соцслужбы о них не знали. Ужасная смерть.
Каждый раз, когда я слышу долгий гул орудий разного калибра – вздрагиваю. Я насчитала у себя с десяток седых волосков, которых раньше не было.
- Войну развязали производители краски для волос, - невесело шутит Саша.

28 сентября 2014 года
Когда стало совсем холодно и мокро, Степа на выходные съездил в Донецк. В нашей съемной квартире оставались теплые вещи. Ночевал он у Вовки, который по случаю нажарил картошки, поставил в холодильник бутылку водки и скачал несколько новых серий любимого сериала. Вовка не отпускал Степу два дня.
- Сам не ожидал, что так соскучился, - говорил он в трубку пьяненький и радостный.

29 сентября 2014 года
Шел 35-ый день в инфекционном отделении. В палате стало совсем холодно от сквозняков. Я не вылезала из под двух стареньких одеял. Поднялась температура и я боялась, что так меня совсем не выпустят.
- Что же это мы пациентов совсем заморозим, - сказал Юрий Николаевич во время обхода и распорядился заклеить окна в палате.
После него зашла санитарка Карина, притворяясь сердитой.
- Кому холодно, пусть тот и клеит, - говорила она, раскладывая на столе хозяйственное мыло и полоски пожелтевших тряпок. Карина была веселая и уже через несколько минут улыбалась, энергично намыливая кусочки ткани.
Только она влезла на подоконник, как стекла задрожали – недалеко заработала артиллерия.
- Клеишь, клеишь, а потом, как разнесет, - приговаривает Карина и рассказывает, как недавно одна из мамочек, которая лежала в отделении вместе с ребенком, говорила дочке, чтоб та сидела подальше от окон, а то вдруг осколки.
- Да тут все в стекле!

3 октября 2014 года
Звонит сестра, зачитывает по телефону всякую медицинскую информацию про вирусный гепатит. Оказывается, печень (вплоть до цирроза) разрушает не вирус, а сам организм. Когда вирус проникает в клетку, организм всю ее вместе с вирусом идентифицирует, как инородное зло и начинает атаковать.
- Это как если в город зайдет ДНР, укрепится там, а украинская армия будет выбивать их, обстреливая вместе с жителями и зданиями?
- Ну, в принципе, да.
***
По всем сводкам с фронтов уже месяц самыми горячими точками были Донецк, Мариуполь и Дебальцево.
- Вот почему так, Вовка? – звоню я ему в Донецк. – Почему так вышло, что я связана сразу с тремя этими городами?
- Ну, не знаю, - улыбается на том конце Вовка, - за что тебе так повезло.
Вовка ходил на работу на оптовую базу, которую второй месяц охраняли автоматчики.
- Вроде это ополченцы, мы сами не поняли, - рассказывал Вовка.

4 октября 2014 года
Днем неожиданно позвонила Маринка. С ней я вместе училась и жила в одной комнате в общежитии Луганска. Из Горловки вместе со своей 4-летней Лилькой она на время перебралась к бабушке в степной Крым. Я слушала ее и удивлялась, с какими хорошими людьми все это время, оказывается, знакома.
- Автобус до райцентра уходит раз в сутки, в этом году в селе никто не посадил картошку – воду из Днепровского канала отключили за долги. Вода из крана воняет сероводородом и в ней плавают какие-то хлопья. Идешь по улице, а там половина домов брошенные и разрушенные. И, знаешь, как ни странно, а люди здесь счастливые, - говорит Маринка. - Без зубов, но веселые и счастливые. Я понимаю, что у меня с собой вещей больше, чем у некоторых из них, а я – несчастнее, чем они.
Бабушка не любит войну вспоминать. Но расплакалась, говорит, не думала, что что-то похожее придется пережить ее детям и внукам. Она тогда была маленькой. Хлеб им выдавали по карточкам – кусочек со спичечный коробок на сутки. Однажды ее на улице подкараулили хулиганы и эту карточку забрали.
Нет, у нас все не так, у нас все хорошо. Просто может судьба такая – скитаться, - прощается Маринка.
Муж у нее остался в Мариуполе, там он работает, оттуда присылает деньги. В Горловку возвращаться не разрешает – боится. Там осталась часть большой семьи – сестра и папа. Сестра работает в супермаркете и подкармливает отца, который с июля не получает пенсию. Все пенсионеры, которые оставались на оккупированных территориях, остались без пенсии.
У многих знакомых осталось чувство собственного достоинства, какая-то гордость бедных, когда никуда не уезжают, потому что нет ни денег, ни самых близких родственников на мирной территории. Многие цепляются за жизнь у себя дома, чтобы никого не стеснять, они привыкли рассчитывать только на себя.
Многие мужчины, как и мой отец, не хотели оставлять свои дома. Отец Тундры остался в Луганске, когда они с мамой уехали в Киев. Говорит, чтобы присматривать за домом и кормить собаку.
Таких много и кто-то считает, что это глупость. Мне казалось, что это настоящие мужчины. Они берегут свою территорию, чтобы их женщинам было куда возвращаться.

10 октября 2014 года
Из Киева звонит Ангола. Говорит, что хочет вернуться домой, в Луганск. Ее родители уже две недели, как вернулись в квартиру и даже продолжают ходить на работу. К ней, наконец, приехал ее муж, нашел работу на стройке.
Иногда у них гостит Тундра, которая уехала из Луганска немного позже Анголы, когда стреляли уже совсем рядом. По вечерам ее муж выходил на балкон, курил и смотрел, как огненные шары падают на воинскую часть с крыш девятиэтажек. Однажды, когда шары опасно приблизились, он позвал жену пойти переночевать у родителей.
Тундра сказала, что никуда не пойдет и ничего плохого не случится, но почему-то переоделась и надела лучшее белье.
После взрыва луганской больницы за четыре года до этого, когда ее, наконец, вытащили из-под обломков и увезли на скорой, она вспоминала, как теряя сознание, услышала, что медсестры, склонившиеся над ней, похвалили ее нижнее белье. В тот день она надела комплект цвета молодой весенней травы - подарок мужа. «И так приятно стало», - вспоминала Тундра.
Я всегда с удовольствием приезжала к Тундре в гости. В ее луганской квартире, с разрисованными вручную стенами, всегда было шумно. Она, как клей соединяла огромное количество самых разных и непохожих людей. Мой самый удивительный Новый год связан с ней и Луганском. Это был праздник в стиле декаданса. Все девушки должны были прийти в нарядах 20-х годов, каждый выучил хотя бы по одному стиху поэтов Серебряного века, а гвоздем вечера был настоящий итальянский абсент, который передала подруга Ленка.
Тундра, еще до того, как пришлось уезжать из Луганска говорила, что догадывается, почему одних заразила вся эта идейная лихорадка (не важно с какой стороны), а других – нет.
- Они так заполняют пустоту внутри себя.
***
Лежать в больнице становится все невыносимее. Проклятый билирубин снижается совсем медленно и врач не спешит с выпиской. Иногда плачу от того, что соскучилась по Степе, с которым раньше не расставалась больше, чем на неделю, и от того, что боюсь за родителей.
Когда мне позвонила Ангола, не выдерживаю. Мне кажется, что у нее с Тундрой есть какой-то секрет. Они никогда не жалуются, не плачут, подбадривают и занимаются массой бессмысленных, но интересных дел. Я знаю, что Тундра оставила в Луганске под обстрелами папу, а в Крыму без нее уже месяц живет муж. У Анголы в Луганске остаются родители, а до этого, она беременная долго не видела мужа. Как они справляются? Не может быть, что им не жалко родных.
- Так я без Сашки столько плакала. А сейчас с мамой поговорю и плачу, - рассказывает Ангола по дороге в магазин за зефиром. – А Тундра все время звала отца в Киев. Он остался присматривать за домом и кормить ее мопса. Они с мамой так переживали, тем более, когда почти две недели не могли до него в Луганск дозвониться. Тундра даже придумала схему, чтобы вытащить папу: хотела соврать, что лежит в больнице, а мама сама не справляется.
Просто Ангола от природы веселая и энергичная. Когда она рассказывала, как к ним в санаторий все чаще приходят вооруженные люди, которые выгоняют их на улицу, я удивлялась ее спокойствию.
По словам Анголы, пансионат через подставных лиц, принадлежал кому-то из Януковичей. Его арестовали, но суд не мог состояться без владельца. Вышло так, что добротное строение и большой кусок земли в санаторной зоне в Киеве остался без присмотра и пользоваться ним могли те, кто попроворней.
- Тут и какая-то «Варта Оболони» приходила и самооборона с Майдана, и батальон «Айдар». Кто-то нас выселяет, кто-то защищает. Мы детей боимся из комнат выпускать, когда они тут ходят. Милицию вызываем, те постоят и уходят, а потом отписываются протоколами.
В санаторий 250 беженцев, из которых больше 150 – дети, заселили волонтеры с Майдана. И они продолжали там жить.
Муж Анголы - один из немногих мужчин в санатории. Однажды утром, когда он шел на работу, у ворот стояла очередная партия неопознанных людей с оружием. У него забрали военный билет, рассказали, что пока он здесь, за него на Донбассе кровь проливают. Муж ответил, что ему некогда рассуждать и пошел на стройку. Билет вернули вечером.
- Вернул такой толстый, пьяненький и с костылем, - рассказывала Ангола. – Говорит, что Сашку трогать нельзя, потому что мне скоро рожать. Говорит, что будущему бойцу отец нужен. Я не стала уточнять, что у меня девочка.

3 октября 2014 года
Утром между 5 и 6 утра я услышала какое-то уханье. Около семи утра в палату зашла санитарка Валя, сказала, что рано утром видела вертолет над городом. И что больные из шестой палаты сказали, что снова обстреляли Дебальцево.
По телефону мама сказала, что тряхнуло так, что они подумали, что во двор снова упал снаряд. Но он приземлился немного дальше, на перекрестке улиц и так и торчал неразорвавшийся из асфальта. У Алисы дома осыпалась штукатурка.

6 октября 2014 года
Я чувствовала, что все близится к выписке. Врач отправил меня на УЗИ в соседний Артемовск.
Артемовск мне понравился: уютный и маленький он чем-то напоминал Светлодарск. О войне здесь почти ничего не напоминало – работали банкоматы и супермаркеты, люди спешили на работу, в центре города пенсионеры беззаботно кормили голубей. Правда на въезде в город стояли блок-посты, а военная техника, мелькала иногда среди городского потока машин.
В УЗИ-кабинете сказали, что у меня отличная печень вместе с желчным и поджелудочной железой. Седой врач с добрыми глазами удивлялся, что причину гепатита так и не выяснили.
- Бывает, что его может спровоцировать стресс. У вас был стресс накануне болезни?
- Был.

11 октября 2014 года
Анализы совсем чуть-чуть не дотягивали до нормы и меня решили выписать. В больнице я пролежала 45 дней.
Мама накануне привезла все мои вещи и передала деньги. Родители не хотят, чтобы я заезжала в Дебальцево, боятся, что не смогу выехать, если обстрелы продолжатся.

12 октября 2014 года
Легкий мороз. Быстрой походкой иду к светлодарской автостанции, но все равно мерзну в трех своих свитерах. Ветер срывает листья, и они летят под ноги по какой-то немыслимой траектории.
Одним из самых ярких впечатлений поездки до Донецка стал взорванный мост между Светлодарском и Артемовском.
Сначала я не поняла, почему автобус притормозил, потом выглянула и увидела далеко внизу железнодорожную колею и выгнутые от взрыва металлические секции ограждения. В некоторых местах их вообще не было и складывалось ощущение, что автобус завис над пропастью.
А потом я увидела яму посреди моста, в которую провалились куски асфальта, похожие на поломанную плитку шоколада. Сквозной дыры не было, просто глубокая яма и куски арматуры оттуда.
Автобус, переваливаясь, медленно проехал над ямой по переброшенной металлической полосе. На краю ямы кто-то приспособил палку в обрывках целлофана, типа предупреждение, а на ней наклейка – большой желтый смайлик.
В последнее время у меня вообще не проходит ощущение, что я еду и еду по этому взорванному мосту, а он никак не закончится.

13 октября 2014 года
Супермаркет в нашем поселке закрылся, комендантский час не отменили.

14 октября 2014 года
Много раз представляла, как встречусь со Степой. Он приехал, когда стемнело, и я сбежала по широкой лестнице, чтобы открыть тяжелые подъездные двери. Я успела отвыкнуть от него, и в первое мгновение мне показалось, что это незнакомый высокий мужчина.

15 октября 2014 года
На следующий день мы пошли к Вовке в гости, а потом Степа снова уехал в Мариуполь. А я осталась в Донецке. Для работы мне нужен был компьютер и интернет. В Мариуполе нам все так же негде было жить.
Провожаю Степу на автовокзал и всю дорогу сжимаю его руку в маршрутке.
Не дает покоя странное чувство. Вскоре все «камешки в ботинке» сложились в мозаику. Моего Донецка больше нет. В принципе его не было уже два месяца назад, но тогда в этом было страшно себе признаться.
Такая запоздалая реакция, похожая на ту, когда умирает близкий человек. Ты это знаешь, но по-настоящему понимаешь только через время, когда до тебя доходит, что это уже навсегда.
Мой Донецк даже не умер. У него болезнь Альцгеймера. Город стоит, ходит транспорт, и осень красивая в парках, и работают какие-то магазины, и осталось пару знакомых. Но из него вытряхнули что-то самое главное.
Ловлю себя на том, что впервые за все время в Донецке, когда нужно было доехать от дома до автовокзала, просто надела первое, что попалось под руку – спортивные штаны, в которых раньше дальше своего поселка не выбиралась.
Возле Южного автовокзала нелюбимое место в Донецке: рынок, шаурма, грязь и беглые каторжники. Также неуютно мне теперь везде.
Понимаю, что все это субъективно, не стало ведь только моего Донецка, крошечного мира. Кому-то повезло больше, у кого-то он есть. Чей-то Донецк еще жив.

17 октября 2014 года
Пока меня не было дерево под окном облюбовали белые голуби. Сейчас вышло солнышко и их кормят пенсионеры на лавочке. Вдалеке раскатисто грохочет, но еще громче звучит музыка - с 9 утра кто-то крутит песни 90-х, иногда эти кто-то громко подпевают Лепсу. Очень все это странно и одновременно как-то хорошо сочетается.

19 октября 2014 года
Хоть снаряды и не падали в моем районе, но обстрелы Донецка ужесточились. Сводки после каждого обстрела напоминают какой-то маршрутный лист смерти. Как она выбирает, кого обойти, а кого нет, и есть ли в этом какая-то система?
Те, кто не верит, называют это случайностью, той, которая за гранью добра и зла. В ней одновременно есть что-то и прекрасное и пугающее. Иногда мне кажется, что спортивные состязания придумали только ради того, чтобы поймать за хвост, еще раз столкнуться с проявлением этой удивительной и равнодушной к человеку силой.
Те, кто верит, называют это чудом, и наделяют случай смыслом. Война вообще в этом смысле подбрасывает пищу для размышлений.
***
Съездила в Мариуполь после перехода на зимнее время. Вернее во всей Украине стрелки перевели, а в Донецке – нет. Фактически дорога на автобусе занимает два часа, но из-за метаморфоз с местным временем вышло, как будто туда едешь час, а обратно - три. Туда быстрее, потому что едешь «по течению», а обратно – против. Солнце же с востока на запад движется. Часть пути пришлось ехать между табличек «Осторожно, мины» по обе стороны дороги.

20 октября 2014 года
Донецк потряс взрыв, который ощутили во всех концах города. В полдень закрытое пластиковое окно на кухне открылось от ударной волны. Межкомнатная дверь в спальне тоже.
Минут через 10 я вышла в магазин за зефиром и проверить, правда ли, что там вылетели стекла, а то в соцсетях написали, что вдребезги. Стекла не вылетели.
- Смотри, людей сразу меньше стало, - говорит продавец из мясного отдела своей соседке из алкогольного. И добавляет: «А у тебя «Новопассита» нет?»
- Есть водка и коньяк, - бодро отвечает соседка.
- А это у вас тоже дверь от взрыва открылась? – спрашивает девушка с мопсом, которая в «день открытых дверей» в Донецке стояла перед мной в ликеро-водочном отделе.
- Нет, мы проветриваем.
- А то во всем поселке окна пооткрывались, у бабушки моей даже вылетели.
- Сто грамм? – бойко спрашивает у меня продавец, когда я на секунду подвисла, переваривая информацию от девушки с мопсом.
Беру свой томатный сок и возвращаюсь домой, сделав небольшой крюк по ближайшему рынку. За мной уже набежала очередь, бабушки все также сидят и торгуют своими хризантемами у магазина.
Люди вообще привыкли жить в такой обстановке. Не раз я слышала, как вдалеке гудят «Грады», выглядывала в окно, а там спокойно в листьях играли дети.

21 октября 2014 года
Вывезти мой ПК за пределы ДНР не так просто. Все говорят, что с таким грузом на блок-постах ДНР заворачивают обратно в Донецк.

22 октября 2014 года
В городе все говорят, что 20-го октября на краю города взорвалась ракета «Точки У». Соседка Юлька работает на заводе в 1,5 км от казенного завода, где грохнуло в понедельник. Она рассказывает, что что-то взорвалось на самом заводе. Там хранились боеприпасы. Ударная волна повредила крышу, но не критично. Вообще почему-то чем ближе здания к казенному заводу - тем меньше там повреждений после взрыва, - говорит она.

24 октября 2014 года
Звонит Алиса рассказывает, как с ней списываются знакомые, спрашивают, что там в Дебальцево происходят, а когда она начинает рассказывать – перебивают, говорят, что в новостях все не так и что ее зазомбировали.
- Но это же я здесь живу! Я же вижу, - кипятится Алиса.
- Мне кажется им так легче.
- Кому?
- Ну, тем, кто далеко отсюда. Им так нас не жалко. А если думать, что во время войны здесь живут нормальные люди, так и с ума сойти можно.

26 октября 2014 года
С Вовкой и Крокодилом гуляем по парку. Погода солнечная и немного морозная. У меня чай в термосе, у них – водка.
- У Виты еще была во-о-от такая жопа, - чертят круги в воздухе Вовка и Крокодил, вспоминая свою молодость и 90-е.
- Ну, какая?
- Как у Дженифер Лопес, про которую мы тогда не знали. Ее жених говорил «хоть бутылку водки ставь».
- Это был плюс или минус Виты?
- Конечно, плюс!

29 октября 2014 года
Соскучилась по родителям. Звонила мама, она на днях опять запаслась книгами из Дебальцевской библиотеки. «Школы не работают, банки тоже, железная дорога стоит, а мы прям стратегическое предприятие», - говорила маме библиотекарь. Уже и затапливало эту библиотеку, и замораживало, и закрывать ее собирались, не помню уже сколько раз, а она все работает.

30 октября 2014 года
Мне нехорошо, часто поднимается температура, и не покидает ощущение, что гепатит был связан с каким-то другим вирусом, не А, В или С и что это так и не вылечили. Все никак не выберу время, чтобы добраться до какого-нибудь врача. Странно, но в болезненных ощущениях внутри и во внешнем мире даже ощущается какая-то гармония.

1 ноября 2014 года
Поняла, что придется все-таки уезжать в Мариуполь, где Степа снял для нас квартиру. Почувствовала, что даже такой Донецк придется отдирать от себя по живому.

8 ноября 2014 года
Сделала то, что давно хотела. Взяла мусорные пакеты, перчатки, термос с чаем и печенье и отправилась на любимую полянку в парке. Там кто-то нанес мусора, пока меня не было в Донецке: пластиковые и стеклянные бутылки, пачки из-под чипсов, какие-то тряпки. Люблю этот парк и это место с поваленным деревом, на которым можно сидеть до темноты и обсуждать всякие глупости со Степой и Вовкой.

1656038_598361633609052_7345244009491484355_n.jpg

13 ноября 2014 года
Несколько дней спала среди собранных сумок, впитывая в себя последние дни в Донецке.

17 ноября 2014 года
В последний день решила вымыть полы на кухне. Старая газовая колонка на кухне внезапно зашипела и заискрилась. Пламя внутри стала заливать вода, отсоединилась какая-то трубка, упала на пол и из нее теперь била струя.
Заметила, что когда собираешься выезжать из квартиры, где прожил несколько лет, там начинает все ломаться. Так было в Луганске. За последнюю нашу неделю с Маринкой там стал протекать кран, капать унитаз, а на кухне захромал табурет.
В принципе, если подумать, это не первый мой такой глобальный переезд в другой город, где нет друзей и близких. Так же печально было, когда я уезжала учиться из Дебальцево в Луганск, а потом после учебы из Луганска в Донецк.
В Мариуполе меня должен встретить Степа. Все вещи я отправила с перевозчиком. Они должны приехать через несколько дней.


Мариуполь: хорошие и плохие новости

18 ноября 2014 года
Мариуполь показался мне грязным и неуютным. Потом я стала думать, что зато живу в городе на берегу моря, и немного успокоилась.

22 ноября 2014 года
Утром из Киева звонит сестра.
- Мне сказали, что Дебальцево ночью сильно обстреляли, а у родителей сгорел дом. Связи с ними нет.
- Может и не сгорел. Может это какие-нибудь однофамильцы?
Я жалею, что почти не поддерживала связь с родственниками из Дебальцево. Все номера в телефонной книжке были старыми, после того, как связь забарахлила, многие поменяли операторов.
В новой квартире еще не было интернета, и я прошу Алису отслеживать происшествия последней ночи, а сама обзваниваю знакомых из Дебальцево. Был только один выход – попросить кого-нибудь съездить к родителям. Оказалось, что многие уехали из города.
Наконец дозваниваюсь однокласснице Вере, брат которой подрабатывает таксистом. Через 20 минут я узнаю, что дом действительно сгорел, причем дотла. А после слов «отца увезли в реанимацию» - бросаю трубку. Потом набираю снова и узнаю, что со слов соседей, ночью его увезли волонтеры неизвестно куда. Мама, сказали, не пострадала и осталась ночевать у соседки.
Бегаю по квартире, бросая в дорожную сумку первые попавшиеся вещи. Трудно сосредоточиться, трудно понять, что нужно брать.
- У них ничего не было, а теперь все сгорело, - говорю притихшему Степе. Он хотел ехать со мной, но я отговорила.
Выбегаю из дома в старых спортивных штанах, вызываю такси к банкомату и снимаю всю наличку с карточки. По дороге на автовокзал думаю, ранен ли папа или он слег с высоким давлением.
Ехать пришлось стоя, ждать еще час я не могла. В маршрутке до Донецка несколько раз пришлось сдерживать слезы: плакать при посторонних не хотелось.
По дороге звонит сестра и рассказывает последние новости. Когда я вышла из автобуса, то уже знала, что отец лежит в реанимации в дебальцевской городской больнице, что у него проникающее ранение легкого, что он держался молодцом и в больничном отделении сказал, что его жена не пострадала. Я догадалась, что мама живет у папиной сестры на соседней улице. Связи с родителями по-прежнему не было.
Понимаю, что не успеваю добраться в этот же день до Дебальцево. Последняя маршрутка ушла в два часа дня. И я остаюсь ночевать у Вовки. По дороге к нему звоню знакомой, у которой мама работает в Дебальцево медсестрой, чтобы та как-то узнала, нужны ли отцу лекарства. Я боюсь, что аптеки в Дебальцево работают плохо и чего-то может просто не быть.
Удается узнать, что проблем с лекарствами нет, что состояние отца удовлетворительное и завтра его из реанимации переводят в общую палату и что кроме ранения легкого, у него осколочное ранение бедра.
Вовку пришлось ждать полтора часа. Я успела замерзнуть в подъезде. Вещи из Донецка в Мариуполь еще не доехали и, несмотря на мороз, я в осенней куртке и ботинках.

23 ноября 2014 года
На следующее утро Вовка выпускает меня из квартиры. Я протестую, но он сует мне в карман скомканные деньги.
До Артемовска доехала за два с половиной часа. Там пришлось ждать автобуса до Дебальцево.
Замечаю, что по сравнению с августом, когда я ехала через Артемовск, чтобы лечь в больницу, обстрелы не стали тише, а транспорт ходит. Просто люди успели приспособиться к жизни во время войны.
Стояла тихая и какая-то торжественная погода – легкий мороз, мелкий снег.
В автобусе водитель сразу предупредил, чтобы никто не говорил о войне.
***
Когда свернули в центр Дебальцево, я сразу увидела следы недавнего обстрела. Под колесами хрустели стекла. Неширокие улицы были усыпаны мелкими хрустальными осколками. Окна и рамы некоторых балконов вывернуло ударной волной.

10610723_605823269529555_8824119578245795359_n.jpg

Выпрыгиваю возле подземного перехода и быстро шагаю к вокзалу. Я решила, что сначала зайду в больницу, потом пойду к тете, где сейчас жила мама. Я привезла телефон и немного денег.
В конце абсолютно пустого перрона когда-то отживленного вокзала вдруг вижу маму, которая идет мне навстречу. Она замечает меня не сразу, потому что не ждет, что я приеду. Позже я узнала, что их телефоны остались под развалинами, а родственникам они запретили звонить: боялись, что мы приедем в Дебальцево, а тут опасно.
Обнимаю ее.
- Только что надо мной снаряд пролетел, когда я шла по проходной завода, - выдыхает мама. – Ты не слышала?
- Нет.
И тут же совсем рядом слышу падающий свист и громкий разрыв. Потом еще один. Мама вскрикивает и приседает. Орет сирена воздушной тревоги. Я в первый раз в жизни оказалась так близко от места падения снаряда.
- Пригнись, - дергает меня за рукав мама.
- Мам, я не знаю, что делать, когда обстрел, я никогда не попадала, - лепечу я что-то несвязное. Вой сирены стоит в ушах. Внутри все колотится.
Мама вспоминает, что недалеко, под зданием управления железной дороги, есть большое убежище.
И мы бежим к нему, держась за руки и пригибаясь, перескакиваем через рельсы, хрустим по стеклам вдоль домов.
В здании после обстрела выбита стеклянная дверь, поэтому я просто шагаю в нее. В убежище нас проводит седой охранник с вахты. Оно открыто круглые сутки.

IMG_1453.JPG

Мама все никак не может успокоиться, у нее дрожат руки. В убежище ей сначала принесли воды в пластиковом стаканчике, и я накапала туда успокоительного, которое привезла с собой, а потом кто-то вышел и сделал замечание.
- Тут тоже люди, много сердечников.
Оглядываюсь по сторонам, я впервые в убежище. За толстой металлической дверью тускло освещенный коридор с облезлыми зелеными стенами. В конце – два ряда стульев и пара матрасов на полу, на которых кто-то лежит. По обе стороны – белые двери, за ними идет какая-то жизнь. Выбегают бабушки в халатах и тапках, дети, женщины в спортивных костюмах. Многие живут прямо тут и успели обустроить кое-какой быт – принесли мебель, посуду, матрасы и одеяла.
Напротив меня присела девочка лет пятнадцати. Видно, что она ходила за покупками, когда начался обстрел. Рядом стоит пакет с хлебом и какими-то свертками. Девочка апатично играет в игру на телефоне, как будто ничего не происходит, как будто наверху сейчас не падают снаряды.
«Как они тут живут все это время? Как они живут в Дебальцево», - все время вертится у меня в голове.
Через 15-20 минут поднимаюсь наверх, чтобы разведать обстановку, маме я шепчу, чтобы она ни с кем не говорила. Хватило того, что после слов, что на заводе стреляют, некоторые бабушки кинулись звонить родным, а потом хватались за сердце и недовольно шипели.
В городе навскидку было тихо, кое-где уже начали ходить люди, и я спускаюсь за мамой. Она рассказывает обступившим ее старушкам, что муж лежит в реанимации, а дом сгорел. Я понимала, что мама в шоке и, что она сейчас совсем беззащитная. Осторожно выдергиваю ее, прощаюсь с бабушками и мы идем домой. К тому, что от него осталось.
В самом центре города МЧС растянуло большую палатку, рядом дежурит пожарная машина. Я все время оглядываюсь и не сбавляю шаг – кажется, что воздух пропитан опасностью. В здании музыкальной школы, в библиотеке, на почте – везде выбиты окна.
Когда до дома остается последний переулок, я слышу, как недалеко снова засвистел и разорвался снаряд. Мама падает на колени в траву, я прикрываю ее, а внутри бьется странное чувство. Не просто страх, а невероятное ощущение того, что ты живой, что ты находишься именно здесь и сейчас. Как будто кто-то выкрутил на полную и звук, и свет, и запахи. Позже я пару раз ловила себя на мысли, что мне не хватает этого чувства. Саша говорит, что может это адреналиновая зависимость, какая бывает у любителей экстремального спорта.
Когда все стихает, мы видим, что возле дома разговаривают сосед и мой двоюродный брат Сашка. Из-за забора выглядывает единственная уцелевшая стена с двумя квадратными проемами от окон. Ни крыши, ни других стен - нет.
Мне кажется абсурдным, что ворота уцелели, и что мама достает из сумки ключ, чтобы открыть их. Ведь за ними только развалины.

IMG_1479.JPG

Дом все еще дымится, хотя прошло почти двое суток. За ним - остатки бревен, которые еще лижут язычки пламени.
Дом разрушился как-то компактно – ни следа, что здесь были вещи, мебель. Угадывались только остатки чугунной ванны и умывальника. Все было черным, только ярко-синий лоскуток от какого-то маминого платья трепетал на ветках крыжовника.
Во дворе уцелел сарай, а в нем коса и старый велосипед. Когда мы идем к моей тете, мама с Сашкой так и идут впереди: мама – с косой, брат – с велосипедом.

IMG_1485.JPG

Тетя живет совсем рядом. Там мои двоюродные сестры - маленькая Даша и Оля. Через 10 минут снова слышно, как падают снаряды. Саша заглядывает в дом:
- Лучше не выходите, они где-то рядом ложатся. Видно, как осколки секут верхушки деревьев.
***
Я убедилась, что деньги на первое время у родителей есть, зимние вещи и документы они успели вынести до пожара. Осталось проведать папу и решить, куда вывезти родителей, как только ему станет лучше.
***
Стемнело и обстрел возобновился. Брат на мотоцикле собрался домой. Автобусы и такси в это время по городу уже не ездили – не рисковали. Сашка живет недалеко от больницы и я решаю ехать с ним.
На улице морозно и темно. Звезды яркие, как в горах. А вокруг сплошная темнота – ни один фонарь не горит.
Запрыгиваю сзади на сиденье, мы трогаемся, и у меня перехватывает дух. Кажется, что эту картинку я буду помнить до конца жизни. Огромное звездное небо, чернота и вспышки от снарядов по левую сторону. Мы мчимся по абсолютно безлюдному городу, по латанной дороге, и Сашка перечисляет, кто из его знакомых погиб в этом году. Я даже не была уверена, что мы доедем. Но мы доехали.
***
Поднимаюсь в хирургическое отделение. На посту стоит каталка с военным. Рядом две санитарки.
Солдат на каталке как-то странно и нехорошо улыбается и не отрывает от меня взгляд. Одна его нога босая, под головой - кроссовок.
Я дождалась медсестру, которая разрешает переночевать в больнице, и иду в палату к отцу.
Он не ожидал меня увидеть. Вижу, как на глаза у него набегают слезы. Он повторяет, зачем я приехала. Из груди у него спускается трубка. По ней вытекает кровь и жидкость, которая собирается в легких. Я знаю, что папе сделали три операции. После них в бумажном пакете маме отдали осколки ребер, которые выбрали из легких.
Когда гаснет свет, папа рассказывает, как в дом попали два снаряда. Они собирались ложиться спать, когда начался обстрел. Когда в дальнюю часть дома попал первый снаряд – они лежали на полу, прикрывая головы руками. Второй упал прямо над ними: пробил крышу и перекрытия и взорвался на чердаке. Полетели осколки, доски, кирпичи. Отец сказал, что видел даже вспышку от разрыва снаряда. Маме повезло, она отделалась царапиной за ухом. Ее прикрыл огромный шкаф, который рухнул, уперся в стену, и заслонил ее от осколков.
Папа почувствовал, что ранен. В темноте он вытащил из поясницы какой-то обломок. Позже в больнице из почек достали гвоздь. Я не представляю, как они пережили это. Для меня самым страшным кажется момент после взрыва.
- Я лежу раненный, кровь бежит, темно, холодно, кругом завалы, ищу, во что обуться или одеться, а мать повторяет: «Сережа, где мои вещи? Сережа, где мои вещи? Я раздетая». Как-то натянул ботинки на босу ногу, шиворот-навыворот рубашку, брюки даже не застегнулись и сразу пропитались кровью. Тут прибежали соседи, тетя…
Дальше я узнаю, что отца вытащили из дома, стали вызывать «скорую» и не смогли дозвониться. Рядом оказались двое мужчин, которые жили в конце улицы. Они толком и не знали нас. Посадили отца в свою машину и повезли в больницу. С ним была тетя. Мама собрала уцелевшие документы, деньги и узел с зимними вещами. Остальное хотели забрать утром. Но на рассвете разгорелся пожар, который буквально за полтора часа уничтожил все, что осталось.
***
- Прости меня, - говорит папа перед тем, как заснуть.
- И ты меня прости, папа.

24 ноября 2014 года
Утром решаю не уезжать, как задумала. Помогаю отцу подняться. Вижу черно-синие гематомы по всей спине, когда он натягивает на себя одежду и зашитую рану на ноге. Впервые за три дня он встал с постели и даже немного прошелся по палате. Помогаю дойти до туалета. Он очень слабый и я захожу туда вместе с ним, чтобы он мог за меня держаться. Ему все время неудобно, но здесь я единственный человек, чью помощь он может принять. Посторонних ему просить стыдно. Я шучу, что вот теперь моя очередь. Спустя неделю после моего рождения маму увезли в больницу и отец остался со мной один. Он иногда вспоминал, какой крикливой я была и как часто он менял пеленки.
***
Целый день приходят знакомые и приносят деньги, и отцу каждый раз неудобно. В горсовете маме сказали, что единственная помощь, которую могут предложить – гуманитарная (одеяло, подушка и продуктовый набор).
Договариваюсь с родителями, что как только папу можно будет перевозить, заберу их в Мариуполь, и оставляю там. Ночевать я собираюсь у Алисы, которую не видела полгода.
Путь лежит через продуваемое поле, мимо пятиэтажек и частично разрушенного частного сектора. Включаю камеру, когда прохожу мимо развороченного снарядом дома.
Алиса встречает меня во дворе. Уже стемнело, и возле нее крутится собака. Шарика подкармливали всем двором, но жил он на лестничной площадке возле квартиры Алисы.
- Хочешь экскурсию в убежище?
Мы спускаемся в подвал Алисиного дома. Видно, что люди бывали там часто. Сейчас в городе тихо и в убежище никого нет. На деревянных узких лавках – матрасы. Кто-то принес столик и пластиковые стулья, везде стоят свечи. Алиса показывает котиков, которых нарисовала на стене, когда вместе с родителями пережидала обстрел летом.
Квартира Алисы уютная и напоминает норку муми-троллей. Вместо верхнего света везде горят настольные лампы. Комнаты разбегаются в разные стороны из широкого коридора. На кухне папа сложил маленькую самодельную печку (оказывается дом такой старый, что в стенах сохранились печные ходы) и там потрескивает огонь.
В ногах у Алисы скрутилась ничья кошка, в углу ее комнаты в аквариуме плавают рыбки. Впервые за два дня я умылась и крепко уснула в мягкой белой постели.

25 ноября 2014 года
К вечеру я была в Мариуполе. В квартире меня ждет Степа. Я звоню сестре, и мы планируем, как и когда заберем родителей. Ночью мне снятся воронки от снарядов во дворе и вой сирены. «Только бы они выжили, - думаю сквозь сон. - Интересно, когда после этого отец впервые сможет засмеяться?»

26 ноября 2014 года
Утром просыпаюсь от звонка Анголы из Киева. Выглядываю в окно, а там – первый снег. Ангола говорит, что родила вчера Женечку и, что ее Сашка пять часов не отходил от нее во время родов.
- Как она?
- Спит все время. Мы сегодня все втроем на кровати спали, пока Сашка на работу не ушел. Мы, наверное, страшные родители – называем ее то червячком, то какашечкой.
Я улыбаюсь. Первая хорошая новость за долгое время.
- Я люблю вас, пупсики.

28 ноября 2014
В соцсети незнакомая девушка интересуется, ездят ли сейчас автобусы по Дебальцево. Пишу ей в личке, что автобусы иногда ходят, если нет обстрелов. Такси ездят до шести вечера и вызывать машину нужно не через службы, которые не работают, а люди передают друг другу номера телефонов.

8 декабря 2014 года
Отец потихоньку идет на поправку. Раны заживают, но почему-то не спадает температура.

11 декабря 2014 года
После обеда звонит мама. Говорит, что отца срочно увезли на операцию.
- Он чаю выпил и как за живот схватится: «Ой, колет». Я выскочила за хирургом. Он посмотрел и сказал: «Мне не нравится». За каталку – и в рентген. Сказали в брюшной полости инородное тело. Стали готовить к операции, а накануне ему поставили диагноз тахикардия. Он задыхался и сердце еще… А потом из-за стресса, сказали, что в кишечнике язва такая, что там отверстие. Меня предупредили, что сердце слабое и возраст…
Через пару часов:
- Операция прошла хорошо. Он пришел в себя.
Еще через час:
- А папа умер.
***
- Папа умер, - говорю я Степе, когда он возвращается после работы.
- Я поеду с тобой.
- Хорошо.
Вечером он включает «Симпсонов». Я выхожу на темную кухню, сажусь на пол у теплой батареи и беззвучно плачу. У меня умер папа.
Степа заглядывает, выключает компьютер, обнимает и мы ложимся спать.

12 декабря 2014
С утра идет дождь. Везде грязь. Утром мы решаем ехать до Артемовска, оттуда – до Дебальцево. Прямых рейсов нет. Через час мы узнаем, что выбрали самый долгий маршрут: через Донецк и Горловку.
Дождь льет и льет. Звонит шеф, он перевел деньги на карточку и спрашивает можно ли написать некролог на сайт.
- Хорошо.
Я выглядываю в окно, когда мы проезжаем под взорванным мостом за Донецком. На обочине тяжелые бетонные глыбы с кусками арматуры – все, что от него осталось.
Местами автобус едет по совсем убитой дороге и его качает из стороны в сторону, как корабль.
На блок посту ДНР перед Горловкой надпись: «Добро пожаловать в АД». Достаю фотоаппарат, чтобы из окна снять видео. Степа напрягается:
- Не надо.
Позже я все-таки незаметно сняла пару секунд видео: размытое водой окно, грязная жухлая трава и мелькают деревья.
За Горловкой еще один блок-пост ДНР, а минут через 20 автобус остановился уже на украинском блок-посту. В окно я видела флаг.
В салон заглядывает загорелый дядька лет пятидесяти в брезентовом плаще с которого стекает вода.
- Так ваши мальчики только проверяли нас, - заволновалась какая-то тетка из середины автобуса.
- Так то ваши мальчики, а это наши мальчики. Но мы не против, чтобы мальчики были общие, - улыбается дядька. – Только как договориться?
Поворачивается водитель:
- Шо там договариваться? Мы сала возьмем…
- Мы водки…
- Ну, так и договоримся, - заканчивает шофер за солдатом.
***
В Артемовске уже темнеет. Автобус до Дебальцево через два часа. Звонит мама, говорит, что я могу переночевать у Степы, и чтобы приходила утром.
Из подъехавшего Северодонецкого автобуса выходит пьяный украинский солдат в камуфляже. Идет по перрону, усатый, спотыкающийся, материт какую-то женщину по телефону. Похоже, что жену.
Мы впервые за день поели: зеленый чай из пластиковых стаканчиков и выпечка с джемом.
В Дебальцево приехали около семи вечера. За нами увязывается полная девушка из автобуса.
- А вы на такси поедете?
- Если автобусов нет – на такси.
Оказалось, что ей ехать чуть дальше, чем нам.
Наивные, видно было, что мы совсем оторвались от военной жизни. Не то, что такси, ни одной машины или человека на улицах нет.
И мы стоим втроем в центре города, а вокруг темнота, туман и тишина. Такая, что слышно, как капает стихающий дождь. Только подмигивает последний работающий банкомат на привокзальной площади. И никакой жизни.
Пешком мы добрались бы примерно за час. Но с нами в нагрузку была девушка, а у нее – тяжелая сумка. Ее никто не встречал. Мы молчали, я понимала, что тащить сумку придется Степе.
Светилось единственное окно управления железной дороги на центральной улице. Я вспомнила об убежище в его подвале.
- Можно оставить сумку у вахтера. А завтра вы вернетесь и заберете ее.
Под ногами хлюпала вода.
Нам оставалось еще метров десять до убежища, когда зашумела машина. Она вынырнула из тумана. Мы махнули и она остановилась.

В ней сидели двое мужчин: постарше и помладше. Через минуту мы уже ехали по улице Ленина под нескончаемую болтовню нашей попутчицы.
- А сколько мы вам должны? – спросила она.
- Я – начальник милиции. Я денег не беру, - ответил мужчина постарше.
Через два месяца его убьют.

13 декабря 2014
Всю ночь оказывается шел снег – тяжелый и влажный. Я вышла из темного подъезда. Все было белым, а небо очистилось и обещало солнце. Уже через полчаса выпрыгиваю из автобуса и иду к тете. Дорога проходит мимо родительского дома. С одной стороны к нему примыкает заброшенный двор: хозяева уехали, забор разобрали, огород зарос. Я сворачиваю в этот заброшенный огород и бреду среди сухой полыни, склонившейся под шапками снега. Тихо, только легко шумит ветер и покачивается полынь.
За железной сеткой забора, густо облепленной снегом, вижу обгоревшие развалины, которые из-за свежих сугробов кажутся не такими мрачными, как в первый раз.
А потом я захожу спереди. Жму на звонок и ухожу не оборачиваясь. Только алые, как кровь, ягоды шиповника перед воротами все стоят перед глазами.
***
Отпевали папу прямо в церкви. Его должны были привезти из Светлодарска, где осмотрели тело и выдали справку о смерти. В справке указали причину: язва кишечника.
Когда во двор въехала машина и оттуда начали выносить обитый бордовым бархатом гроб, в плечо мне уткнулся Степа. Он подошел и принес красные гвоздики, как я просила.
На двух табуретах в полупустой церкви (собрались человек 15 соседей и родственников) стоял гроб. Белое лицо распухло, его пересекала серая полоса. Наверное, делали вскрытие. Я поняла, что это просто тело, а самого папы нет.

16 декабря 2014
Вместе с мамой вернулись в Мариуполь. Она испуганная, дергается от громких звуков на улице, много и быстро говорит, повторяет, что хорошо, что мы ее забрали. Как будто я могла оставить ее там. Через месяц она собирается в Дебальцево, чтобы собрать поминки по отцу.
Вечером она достает и отдает мне папин колючий шарф. Он все еще пахнет, как он. Его любимой туалетной водой.

23 декабря 2014
Степа и мама спят. Я работаю. Около полуночи слышен взрыв. Оказалось в Мариуполе взорвали железнодорожный мост возле одного из заводов, а перед этим застрелили охранника.

24 декабря 2014 года
Мариупольский врач поздравляет меня с тем, что у меня не обнаружили следов вирусов гепатита.
- Так это я и донором могу быть?
- Можешь.
Показывает положительный ответ на вирус Эпштейна-Барра. У меня хронический мононуклеоз. А летом была острая вспышка с осложнениями в виде гепатита.

25 декабря 2014 года
Две картинки, которые я не видела, но часто представляю со слов мамы. Картинка один: темнота и развевающаяся в разбитом окне белая занавеска. Картинка два: холодильник весь в кровавых отпечатках рук отца.

26 декабря 2014 года
Впервые в жизни прошлась по пляжу в осенних ботинках.

10898192_622796267832255_3782287628540520497_n.jpg

27 декабря 2014 года
Саша спрашивает, как это, когда болеешь ВЭБ.
- Чувствую себя старым ноутбуком с испорченной батареей, через несколько часов работы разряжаешься и перегреваешься.

29 декабря 2014 года
В этом году в Дебальцево не продают ели и сосны к Новому году.

31 декабря 2014 года
Впервые мама не крошит салаты и не варит холодец. Мы купили мандарины, свиные ребрышки, а потом поехали на берег моря. Последний раз мама была на море больше 20 лет назад.

IMG_1780.JPG

Небо сегодня такое же синее, как море. У кромки белая ажурная полоска льда. Мы гуляем по смерзшемуся песку, заворачиваем на безлюдный пирс. Останавливаемся, чтобы отхлебнуть чай из термоса и взять овсяное печенье. На пустом берегу появляется девушка в вечернем платье на лошади, за ней – фотограф. Мама улыбается.

1 января 2015 года
Из Дебальцево звонит Алиса. Она отмечала Новый год дома с соседями, с которыми очень подружились за полгода. Говорит, вполне обычный был праздник, с застольем, салатами, какой-то новогодней передачей.
- Пожалуй, больше всех радовалась собака, которая умудрилась со стола стащить целую куриную ножку, - смеется она.

5 января 2015 года
Утром из Мариуполя выезжаю в Донецк, там куча дел: племяннику стукнуло три года и Саша предложила назначить там встречу 6-го января. Раньше она, как и я жила в Донецке. Только знала город дольше, чем я: училась там в университете. Настроение праздничное. В рюкзаке мандарины и мыльные пузыри.
В Еленовке на блок-посту ДНР вместе с мужчинами попросили выйти из автобуса всех девушек до 35-ти лет с документами. Проверили прописку и отпустили. Мне интересно, как там в Донецке.
***
Город, как город. Месим с двоюродной сестрой Леночкой снег пополам с водой и едем на съемную квартиру в Калининском районе мимо выжженного бока «Дружбы» и забитой фанерой «Бруснички». Месяца два назад они выехали из Первомайского в Донецк: тут у сестры до недавнего времени была работа и муж привязан к больнице со своим гемодиализом.
Село Первомайское сразу за Песками по трассе. Пешком от его края до самих Песок можно дойти минут за 20. Сразу за Песками – донецкий аэропорт. Раньше раздолбанный сельский автобус довозил до жд вокзала Донецка минут за 30-40. Теперь отсюда в Донецк ездят через Красноармейск и Селидово.
Единственный частник делает 2 рейса в день: первый утренний - до Донецка, второй обеденный – обратно. До Красноармейска – 50 км, по дороге другие села – Карловка, Нетайлово, Чкалово.
Говорят, по утрам там апокалипсис. А с 31 декабря по 8 января водитель устроил себе перерыв. Погрузил, так сказать, сельскую местность в блокаду.
На пороге встречают племянники. «Я должна сегодня с тобой наиграться, чтоб завтра не ходить и не искать тебя по дому», - говорит Поля. Последний раз я видела их в мае, потом пол лета они просидели с бабушкой в Урзуфе, потом уехала я.

IMG_1827.JPG

За пару часов мы расплескали бутылочку мыльных пузырей, разломали какую-то пластиковую вертушку, вырвали сирену у полицейской машинки, из остатков вертушки сделали волшебную палочку и помогли маме нарезать винегрет.

6 января 2015 года
Утром в прихожую, когда я обуваюсь, чтобы уйти на встречу с Сашей, выбегает Никитка. Прощается, машет рукой. Поля украдкой выглядывает из соседней комнаты, ко мне она не выходит, потому что злится, что я ухожу.
От Богдана Хмельницкого до «Золотого кольца» иду пешком. Транспорта меньше, людей меньше, но ненамного. Часть магазинов забиты фанерой: «Экко» уехал, зато «Вина мира» работают и свадебный салон возле ДонНУ. А еще в Донецке подешевели стрижки, во многих местах подстричь предлагают всего за 30 гривен. По наблюдениям, из одежды можно купить почти все, если не гоняться за определенными марками. Многие магазины из Донецка уехали, но в тех, что остались, сейчас скидки 50-70%. Скоро на блок-постах на вопрос о цели визита в Донецк можно будет отвечать: «Шопинг».
Узнаю Сашу среди толпы на вокзале. По бульвару Пушкина идем к «Челентано» на пиццу и чай. Несколько художников все также продают свои картины возле памятника погибшим стратонавтам. По сравнению со вчерашним днем город подморозило, и мысль о чашке чая греет нас, пока мы болтаем. О рождестве напоминают традиционные ясли и немного кривые овечки возле Львовской Майстерни шоколада.
Через полчаса полупустой «Челентано» наполняется шумными студентами. За окном женщина кормит голубей с руки. Перед стеклом замирает прохожая и шевелит губами. Мы узнаем сумасшедшую с Южного автовокзала.
На площади Ленина стоит привычная елка, на пластиковых штуках с колесами катаются дети. Мороз крепчает, мы шагаем к «Грин Плазе», которая издалека «светится» своими желтыми фанерными латками. Саша фотографирует зеленое зеркальное стекло торгового центра с этими окнами. В июне обстрел зацепил центр города. В торговом центре, где в офисах сидели люди, выборочно вылетели стекла. В университете рядом тоже пострадали стекла, погиб водитель.
Моя знакомая Юля в тот день шла с ребенком по бульвару Пушкина неподалеку. После этого они быстро уехали в Полтавскую область вместе с мужем и детьми. И возвращаться не собираются. Отправили там одного ребенка в школу, другого в садик.
***
- Давай к музею съездим, - предлагает Саша, и мы садимся в трамвай, чтобы проехать шесть остановок до краеведческого.
До этих пор я своими глазами не видела, как выглядит областной краеведческий музей. Почти напротив него раньше жила моя сестра. Я знаю, что это место было обстреляно два раза за прошлое лето.

IMG_2140.JPG

Еще летом Саша просила узнать судьбу мамонтенка Димы из музея. Это такое чучело, которому сотрудники дали имя. По ее просьбе я позвонила знакомой, которая там работала.
Она рассказала, что мамонтенок Дима вместе со скелетом мамонта находился в зале, в котором рухнула крыша. Но вроде он не пострадал. По крайней мере, ей об этом ничего не известно.
По ее словам, в музее после обстрела, мягко говоря, все плохо. Многие сотрудники разъехались. Половины фондов уже нет. После того, как там все рухнуло, набежали мародеры. В первую очередь растащили компьютеры.
«По-хорошему там не ремонт, а вообще другое здание нужно», - сказала та сотрудница.
Когда я спросила можно ли помочь деньгами или еще как-то, она не советовала передавать и перечислять деньги в сам музей. Слишком там сейчас все мутно, руководства нет и не ясно, куда деньги вообще попадут.
Но, тем не менее, какие-то люди что-то делают. Забивают пленкой окна, убирают строительный мусор.
Помню, как приходила в музей за год до этого обстрела. Был солнечный октябрьский день. В холле меня встретил археолог Юрий Полидович. Экспедиция под его руководство нашла камень, о котором писала The Daily Mail: то ли самые древние в мире солнечные часы, то ли календарь. Археологи сами еще не сделали однозначного вывода.
- Поэтому археологические экспонаты и хранятся десятилетиями. Через некоторое время появятся новые методики, новая информация и они «заговорят», - объяснял мне он, когда я его поймала в коридоре музея.
Я не знаю, заговорят ли уже эти каменные часы. Уцелели они или нет. И что сейчас с самим Полидовичем.
Я спросила его тогда, кто сделал эти часы, что за люди тут жили.
- Срубное общество. Это было общество, где войны не играли никакой роли. В погребениях того времени практически нет оружия. Поселения никогда не обносились стенами. Они были мирными тружениками.
***
Ступени со стороны Челюскинцев превратились в сплошной сугроб, видно, что по ним давно никто не спускался. Из-за снегов печально выглядывают верхушки каменных баб. Возле входа они почти все безголовые – не выдержали ударную волну. Нам открывается левое практически полностью разрушенное крыло.
С обратной стороны здания мы замечаем открытую дверь, но войти не решаемся. Замечаю еще одну каменную бабу – обуглившуюся, с отколотым боком.

IMG_2149.JPG

Помню, как дрожал над ними донецкий археолог, решивший систематизировать все уцелевшие изваяния и составить первый такой каталог. Александр Евглевский рассказывал, что хоть и раскиданы они от Монголии до Болгарии, но больше всего их сохранилось именно на территории Донецкой области, где жили кочевники.
- Кочевники-тюрки верили, что после смерти человека в каменное изваяние, а точнее, в голову, переселяется душа. А самые искусные изваяния, известные в настоящее время, были вытесаны кочевниками, проживавшими на территории современных Днепропетровской и Донецкой областей. На них угадывался не только портрет конкретного человека, но даже его настроение, - рассказывал он во время интервью.
***
Уходим и перебегаем с Сашей дорогу возле музея, и я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на цветочные киоски. Тогда же в августе в одном из них погибла продавец. Об этом мне рассказали родственники, они живут в доме напротив музея. В этих киосках я покупала розы на день рождения сестры, красные гвоздики и садовые ромашки.
На трамвайном полотне замираю – как-то в тему оказался трафарет с Дарио Срной на бетонном столбе, на котором он кричит. За ним виднеется продуктовый магазин на первом этаже жилого дома. Фотографирую. Называю это «Дарио в шоке».

IMG_2151.JPG

Родственники, говорят, что прямым попаданием снаряда в этот магазин «Шафран» тоже убило продавщицу.
***
Темнеет и я провожаю Сашу на Южный, захожу в «Амстор» и звоню Вовке, чтобы узнать, что нужно купить.
- Ничего, - говорит Вовка, и я покупаю им с братом два киндерсюрприза и сентябрьский «Эсквайр» - себе. Я знаю, что в украинской редакции он больше не будет выходить, так что это своего рода раритет.
Вечером к Вовке забегают с кутьей крестники, потом приходят их родители. До двух ночи по местному и до часу по украинскому говорим про все подряд. Вовка – хороший, мне его не хватает.

7 января 2015 года
Вовке из Сум звонит друг, просит сходить посмотреть, цел ли его дом за жд вокзалом. Там нужно перекрыть трубу с водой, а то замерзнет. Под ворчание Вовкиного брата, в котором явственно различаются слова «экстремалы» и «сами виноваты» выходим на улицу, где с утра минус 20. За вокзалом, которые несколько раз был обстрелян, вопреки прогнозам брата, есть жизнь. Люди снуют по подземному переходу. Под завывания ветра и поземку бредем по частному сектору.
Вовкин смартфон на морозе отказывается работать. Нас спасает мой неубиваемый самсунг, когда мы сбиваемся с пути на улице Краснознаменной. В доме, который друг строил своими руками и частично еще не достроил, Вовка был этой весной. Его со Степой пригласили на день рождения и новоселье. Они переживали, понравятся ли они жене друга. До этого вместе с женой и двумя детьми он ютился в одной квартире с тестем и тещей.
Вовка узнает дом, когда мы свернули в какой-то проулок.
Выяснив, что все окна и стены целы, среди сугробов ищем люк, который «на 40 сантиметров от колонны». Разгребаем не истоптанные никем сугробы, находим деревянную крышку. Глубина люка – мой рост. Там, судя по легкому пару, тепло и я немного завидую Вовке, когда он спрыгивает туда, чтобы перекрыть вентиль. Я топчусь рядом и посматриваю по сторонам, вдруг выйдут соседи с дробовиком, подумают, что мы мародеры. Прислушиваюсь к окружающим звукам и мне спокойно, люк кажется идеальным укрытием во время обстрела, правда, там тесновато.
Из люка с испачканным лицом показывается Вовка, заржавевший кран не хочет поддаваться, и я брожу по улице в поисках кирпича. Под полуметровыми сугробами нахожу только угольный шлак. Вовка в это время отламывает половину вентиля, но так и не сдвигает его с места.
Бредем на вокзал, Вовка звонит другу, который рад, что все уцелело. Сделав маленький круг среди обгоревших контейнеров привокзального рынка (туда за пару недель до этого попал снаряд), прячемся от ветра и мороза в киоске, где за пластиковыми столиками с новогодней гирляндой пьем чай.
Мне еще возвращаться в Мариуполь и я не много волнуюсь: в рюкзаке у меня почти запрещенная литература. В «Эсквайре» оказался большой материал с бойцом батальона «Азов», который штурмовал мэрию в Мариуполе в мае 2014-го. Год спустя она все так же будет пугать приезжих выбитыми окнами и обожженными стенами. А местные к такому пейзажу уже привыкли.

13 января 2015 года
Мама собирается съездить на недельку в Дебальцево. Скоро поминать папу и она хочет собрать там родственников.
Во второй половине дня мы узнаем, что возле Волновахи под обстрел попал пассажирский автобус, который ехал в Донецк. Двенадцать человек погибли, восемнадцать ранены.
Есть СМИ и люди, которые мягко говоря не любят всех, кто остался и живет на территории подконтрольной ДНР. Они призывают не жалеть таких, потому что «сами виноваты», потому что «привели в дом войну» и так далее. Это не мешает периодически этим же людям и СМИ превращать «сепаратистов» в «мирных жителей» и «людей», когда нужно. Это особенно видно в заголовках, например, «В ДНР людей оставили без отопления», «боевики избили мирного жителя» и т.п. По Волновахе было очень заметно это внезапное превращение сепаратистов в людей.
В Киеве даже был траурный парад. А немного позже, 22 января, в обстрелянном троллейбусе в Донецке погибли 13 пассажиров. Об этом я узнала от своей коллеги, которая дала информацию, но не смогла работать, потому что у нее была истерика. Та остановка была у нее перед окнами. На этих жертв внимания почти не обратили, не устраивали траур.
По данным ООН, к этому времени на Донбассе погибли около семи тысяч человек.
Саша в самом начале как-то предлагала своим знакомым журналистам из разных областей Украины сделать маленькую акцию в память о погибших. Без шума и пафоса принести цветы и игрушки к обладминистрациям, зажечь свечи и пригласить священников, которые помолились бы о погибших. Никто не отозвался. По-моему, тогда еще не разобрались, жалеть погибших или нет. Наверное так.
***
Мама испугалась. Ехать в Дебальцево нужно по этой самой трассе. Я отговариваю ее возвращаться.

17 января 2015 года
Мама уезжает к сестре в Киев.

22 января 2015 года
Алиса написала, что в Дебальцево начался обстрел, и во всем городе нет электричества. «В половине пятого вечера начался кошмар. Отрубили свет, и началась стрельба, вспышки были без перерыва с минуту точно. Мы в темноте схватили вещи и побежали в убежище. Пересидели примерно до половины восьмого, поднялись, я даже уснула ненадолго, а потом по новой. Вот буквально полчаса, как подзатихло. Точнее, стреляют, но далеко».

23 января 2015 года
Пришло смс от Алисы: «У нас сильные обстрелы, нет воды, света, интернета». Следующие пять дней от нее не было никаких новостей: мобильная связь в Дебальцево пропала, телефоны успели разрядиться.

24 января 2015 года
Утром сажусь за компьютер. Последние несколько месяцев все время хочется спать. Десяти часов в сутки на сон не хватает.
За окном что-то тяжело загудело и грохнуло так, что открылись закрытые двери на балкон. Задрожали окна. Завибрировал стул, на котором я сидела.
Уже через 15-20 минут в сети появляются первые фото и видео обстрела микрорайона «Восточный». Это примерно в получасе езды на автобусе от меня.
Каждые полчаса обновляется информация по погибшим: 10, 20, 30 человек. В итоге, по официальным данным, погиб 31 мирный житель, 117 ранены.
В обед выхожу в ближайший супермаркет за йогуртом. Пасмурно, мне все еще хочется спать.
В городе продуктовая паника. Скупают все то же, что и в Донецке: муку, крупу, масло, консервы, хлеб. Большинство полок в супермаркете пугающе пустые. Но йогурты никого не интересуют.

25 января 2015 года
В соцсетях начали выкладывать сводки разрушений в Дебальцево с адресами. Информацией делятся те, кому удалось хоть на полминутки дозвониться к родным. Сводки эти стали хрониками отчаяния и надежды.

26 января 2015 года
В медцентре мне сказали, что моего врача пока не будет. Возможно, она появится через две недели. Появились списки убитых и раненых на «Восточном». И я ищу в них фамилию своего инфекциониста, потому что знаю, что она там живет. Отгоняю мысль, что это ненормально. Врача в списках нет.
***
В соцсети меня находит знакомая отца, которой он когда-то сложил печь.
«Стены у соседей разрушены, это вчера и позавчера. С ночи до утра стреляли «Грады,» потом перерывчик небольшой и снова началось с шести утра и до сих пор не прекращают... С папой в 9 часов утра последний раз разговаривала и все: больше нет связи....может быть и телефон сел, пишу, когда успокаиваюсь, руки трясутся… Очень страшно, дети мои спят, а я молюсь, слезы не могу остановить, второй день хреново.... Папа там, как в клетке, выезда нет, везде обстрелы, трасса простреливается, он чудом жив остался. На Седьмой линии два человека погибло и учительница из первой школы», - пишет мне Елена.
Позже информация про учительницу подтвердилась, на Седьмой линии погибли не два человека, а один.
Бывшие одноклассники, соседи, которые разъехались и не общались друг с другом годами оказались связанными одним горем – в городе оставались родные. Дебальцево и в мирное время для меня всегда был местом из которого хочется уехать. Особенно осенью, когда рано темнеет и в темноте слышно, как на крышу и в прелую, пахнущую йодом листву, падают орехи. Выходишь на порог и видишь звезды, потому что во всем городе нет уличного освещения. И такая охватывает тоска…
***
В этот же день мне пишет Сереженька, который уехал из Дебальцево на последнем поезде во время первого обстрела 26 июля.
«А моя мама там, написала СМС часов 6-7 назад: «молитесь за меня...» и все... и что думать... хотим, чтоб она завтра, когда будет коридор, выехала в Днепропетровск... а как ей сказать об этом не знаем, да и вообще, переживаем чтоб она жива была».
***
Позже оказалось, что до 26 января Алиса с родителями и подругой еще ночевала в квартире. Света во всем городе нет. Как раз был день рождения ее мамы. Собралась спонтанная компания из соседей, немного посидели, а когда в небе начали полыхать вспышки взрывов, все разошлись.
- Мы с подругой уже спали, когда разбудил папа и сказал спускаться в убежище, досыпать там, - позже рассказывала Алиса. - Спустились все вместе, с родителями, но посреди ночи они ушли в квартиру подсыпать печку, и остались наверху. Около двух ночи бомбоубежище содрогнулось от взрыва, бетонные стены страшно загудели. Было много людей, все в панике проснулись. У меня же была только одна мысль - что родители наверху, а взрыв раздался как раз со стороны нашей квартиры. Я не помню, как обулась и метнулась к выходу. Я очень боялась подняться наверх, поэтому просто металась перед входом в убежище и кричала, звала родителей. Они спустились буквально за минуту, но мне было так страшно, что казалось, прошла вечность. До утра было спокойно. Утром оказалось, что снаряд разорвался возле нашего дома. Пострадали три квартиры. Но именно эти три квартиры, прошитые насквозь осколками, были пустыми. Жильцы выехали. Если бы снаряд лег на 5 метров правее, все осколки пришлись бы в те квартиры, где были люди.

27 января 2015 года
Из Харцызска пишет моя знакомая Аннушка: «Звонила мама. Ночь была просто ужас. Сидели в подвале целую ночь. Говорит, что ездят прямо по улице и стреляют из минометов. В доме вылетели стекла». Перезваниваю ей, спрашиваю, откуда мама, бабушка и отчим берут воду. Водопровод не работает, а моторы в скважинах не поднимают воду без электричества. «Так снег топят», - отвечает она.
Думаю, как хорошо, что у нас там всегда сугробы, даже когда во всей области голые дороги. Надеюсь, воду используют только для хознужд.
Связи с Алисой нет.
***
Из сообщений друзей и знакомых складывается картинка. В Дебальцево начали раздавать гуманитарную помощь. Возле многоквартирных домов люди на кострах готовят еду и греются. Квартиры остались без отопления. В частном секторе полегче, дома отапливают печками на угле и дровах. Многие из них сложил мой папа. Газа нет: Дебальцево так и не газифицировали. По-моему, это такой единственный город в области.
Магазины, аптеки, транспорт – не работают.
Знакомые сообщают, что на легковом транспорте еще можно рискнуть и вырваться из Дебальцево в Артемовск, который находился за линией активных боев. Остальные дороги уже перекрыты. В соседнем Углегорске - бои.
Все говорят о «дебальцевском котле». На карте это напоминает бутылку с узким горлышком в районе Светлодарска. В «бутылке» - территория подконтрольная Украине, с нескольких сторон наступают ЛНР и ДНР.
***
Примерно в 16.00 узнаю, что снаряды упали в Светлодарске. По фото понимаю, что возле дома, где живет моя школьная подруга Вера с мужем и 3-летним сыном. Обстрел повредил больницу рядом – там высыпались стекла. Погибла медсестра. Пишут, что разрушена крыша в инфекционном отделении. Том самом, где я провела 45 дней в прошлом году.
С пятого раза дозвонилась к Вере в Светлодарск: связь плохая. Она рассказывает, что в их доме окна целы, но они очень испугались. Соглашается, что нужно уезжать. Кто-то советует ей Святогорск, где в пансионатах на берегу Северского Донца развернули временное жилье для беженцев. Официально войны нет, поэтому их называют вынужденными переселенцами. Вера задумывается, будут ли ходить автобусы и замечает, что денег нет вообще, а там, говорят, проживание 60 гривен в сутки. Обещаю выслать почтой денег на первое время, если она выедет.
Она рассказывает, как 19 января на Крещение в Дебальцево снаряд попал в дом ее знакомой Марины. Ее и дочь с тяжелыми травмами увезли в больницу, муж и сын погибли под завалами. Позже оказалось, что когда свекр и свекровь ехали на похороны, их машину по дороге в Дебальцево обстреляли и они тоже погибли.
***
Примерно в 17.00 в соцсети мне пишет незнакомый мальчик. Передает сообщение от Алисы. Его родители живут в одном с ней доме.
«Воды и света в городе нет. Обстрелы не прекращаются, стрельба идет круглосуточно. Люди сидят без света уже почти неделю. Гуманитарку выдают, но людей очень много. Есть готовить не на чем, разве только на костре. Люди выживают, как могут», - пишет он мне.
- А что у них с домом? Я поняла, что в ее дом попали.
- Окна вылетели. Но с ними все нормально. Если есть возможность, распространяйте эту информацию.
Я распространяю и думаю, что Алиса хотела, чтобы там, где еще есть цивилизация, услышали этот крик о помощи. Пока его еще можно передать через чужой телефон и через чужого мальчика.
***
Пишу пресс-службе облгосадминистрации. Спрашиваю, не планируют ли эвакуировать людей из Дебальцево. Мне отвечают: «выясняем». И просят напомнить на следующий день.
***
Пишу пост в фейсбуке. Спрашиваю может ли кто-то поделиться контактами волонтеров, которые работают в Дебальцево. Неожиданно для меня откликаются и начинают писать незнакомые люди.
«Волонтеры Фонда Дианы Макаровой на днях вернулись из Дебальцево. Потратили много сил на то, чтобы уговорить людей выехать. Уговорить удалось всего несколько человек. Даже детей родители не захотели передать волонтерам», - пишет мне кто-то и сбрасывает ее номер телефона.
Я звоню Диане, узнаю когда и откуда они забирают людей. Пишу объявление в соцсети, в группе города Дебальцево. Звоню Аннушке из Харцызска, чтобы она рассказала маме. Пишу связному мальчику, чтобы он передал Алисе. Я не верю, что люди не хотят выезжать оттуда.
***
Я подсчитала примерное количество мирных жителей, которые сейчас находятся в «дебальцевском котле». В мирное время в Дебальцево жили примерно 40 тысяч человек, в соседней Мироновке - 8,5 тысяч, в Светлодарске - 12 тысяч. Это не считая окрестных хуторов и сел.
Пару месяцев назад по данным Фонда Развитие Украины из Дебальцево выехали порядка 40% жителей. Я сложила данные и перенесла этот показатель «минус 40%» на населенные пункты в зоне опасности. Вышло примерно 20 тысяч 200 человек.

28 января 2015 года
Вся история Дебальцево компактно укладывается в историю железной дороги, которая перерезает город и без которой его, наверное, и не было бы. Лицо железной дороги – вокзал. Он еще стоит, хоть и хорошо потрепан после обстрелов. Раньше это было обычное здание, зато там во весь потолок была огромная картина со сценой освобождения Дебальцево от фашистских захватчиков. Написал ее учитель рисования из 6-й школы. По-моему, звали его Николай Рыжков.

10613152_642087965903085_5047404346424273168_n.jpg

На картине – старое здание вокзала. О нем мне рассказывала Алла Слесарчук – бывший редактор местной газеты и краевед. Оказывается, проект был уникальный. Его разработал архитектор из Харькова Ю.С. Цауне и больше таких зданий на всей железной дороге не было. Построили его в 1879-1893 годах. Позже добавили пристройку с билетными кассами.
Вся эта красота не пережила ВОВ. Тогда отстроили новое здание, попроще, которое благополучно просуществовало до 2000-х.
На станции вообще что-то все время происходило нехорошее. Всем был нужен железнодорожный узел.
Во время революции город был приграничным пунктом УНР. Потом он переходил из рук в руки. То Деникин тут был, то казаки, то Красная Армия. Бронепоезда мотались. Короче, ничего не поменялось.
На железной дороге в возрасте 23-х лет здесь погибла Мокиевская - единственная известная женщина командир бронепоезда. Снаряд попал в будку машиниста, когда она там находилась. Прямо возле железнодорожного полотна в Дебальцево стояла стела в ее честь, раньше туда на 9 мая свозили скучающих школьников. Эту стеллу, если ее не разбомбило, можно видеть сразу, как отъезжаешь от станции в сторону Донецка.

z_a738b94d.jpg

О бурной истории напоминают две мемориальные доски, установленные на фасаде здания вокзала:
«16 декабря 1905 года из Дебальцево на поддержку Горловского вооруженного восстания специальным поездом отправились боевые дружины железнодорожников и рабочих Дебальцевского механического завода».
«В ночь на 28 декабря 1917 года на перроне вокзала станции Дебальцево калединские каратели расстреляли командира красногвардейского отряда, большевика Коняева Николая Николаевича».
Во время ВОВ на улицах были бои с перестрелками из пулеметов.
Новый-старый вокзал по проекту 19 века стали строить к 175-летию города. Я как раз училась в Луганске, и каждый раз подсаживалась в вагон к подружке Маринке, которая ехала туда из Горловки. Она часто находила всякие нелепые мелочи на станции. Например, дверь в никуда. Просто врытую в землю дверь, за которой ничего кроме строительных куч не было. И по бокам тоже – ничего. Просто дверь. А еще она говорила, что у нас на перроне странные и смешные люди.

z_b5efb42a.jpg

Потом вокзал, наконец, достроили. Впервые я увидела его таким из окна вагона. Стоял туман, я задремала и проснулась от веселых голосов двух попутчиков. «Утро в Берлине», - кричали они, а из-за серой завесы тумана прорисовывались острые зубчики нового вокзала.
С вокзалом и железной дорогой в Дебальцево вообще много чего связано. В музее железной дороги на станции мне рассказывали, что после войны, здесь осталась работать единственная на весь СССР женщина-машинист. Остальные барышни вернулись к женской работе, а эта написала письмо Сталину и ее единственную оставили.
Железнодорожники говорили, что это был крупнейший транспортный узел во всем СССР, со специализацией на грузовых перевозках. Поезда шли таким частым потоком, что на станции решили построить мост для пешеходов. Я помню, как отсюда уходили поезда до Феодосии, Хмельницкого. Потом все местные составы расформировали.
С вокзалом связан еще один момент славы. Благодаря толкотне на станции здесь родился Владимир Сосюра. Его семья ехала куда-то в Луганскую область, и на перроне его маму на последнем месяце беременности кто-то толкнул углом ящика в живот. После преждевременных родов у города появилась еще одна случайная достопримечательность.
Мне вообще Сосюра не нравится. Зато он потом приезжал в город и написал стих про Дебальцево. Там было «Дебальцеве моє, колиско днів моїх, це ти дало мені співучу, ніжну вдачу…» А потом про свою Третю Роту, куда его семья переехала, как только смогла, тоже написал «колиско радості й любові…» Попса вобщем. Но женщинам нравится.
В Дебальцево приезжал его внук, и моя англичанка как реликвию хранила тапочки, в которых он ходил, когда был у нее в гостях. Пока однажды после генеральной уборки внучка, которая не знала об их ценности, выбросила тапки в мусор.
Дебальцево прошлось по краю литературы еще один раз. Если я не ошибаюсь, в 2000-х была написана единственная книга, в которой все действия происходят в городе. И хоть называется он по-другому, но места все узнаваемые. Это был детектив-триллер «Поймать призрака» про маньяка, который убивает в окрестностях вокзала и железной дороги. Там было все: смелый милиционер, Зина с большой грудью из привокзального ресторана, и маньяк, конечно.
Железная дорога забрала трех моих родственников. Первого прадеда. Они убежали на Донбасс от раскулачивания из Полтавской области. И дед, зажиточный селянин, стал железнодорожником. Однажды шел вдоль пути и нес на плече бревно. Не услышал, как сзади выскочил поезд. Бревно затащило между вагонов, прадеда – под поезд.
Еще один двоюродный дед сбежал от раскулачивания из Харьковской области, прошел войну, но погиб в первые годы после нее. Неосторожно стал между расцепленными вагонами, когда машинист тронулся. Тяжелое металлическое сцепление ударило его по голове. Он вернулся домой, вымылся, переоделся в чистую рубаху и умер.
Бабушка работала на железной дороге осмотрщицей. Ей нужно было ходить вдоль вагонов и простукивать колеса, чтобы искать неполадки. В какой-то момент такую должность сократили и от страшных переживаний (с работы тогда так просто не уходили) бабушка схлопотала сахарный диабет, от которого лет через 10 умерла. А должность эту, кстати, потом вернули.
Дед работал машинистом. Мама рассказывала, как он приносил им с сестрой после смены поджаренный на инжекторе хлеб и говорил, что от зайчика. И вредные дети, лопали его с аппетитом. Дед начинал работать машинистом еще на паровозах, кочегаром. Я когда доросла до того, что стало интересно, как это – работать на паровозе, который работает на угле, деда не стало.
Папа работал составителем поездов и играл в шахматы. Говорил, что это очень похоже. Помню, как он показывал всякие огоньки на семафорах и объяснял, что они означают. Я так и запомнила эти синие огоньки на рельсах, а вокруг – жара и заросли синей куриной слепоты.
Я до сих пор помню этот утренний звук в тихом еще городе – стук колес и голоса диспетчеров, который эхом разносится над станцией. Он до сих пор меня успокаивает, он связан с детством.
Многие до сих пор считают, что название городу дал бельгийский промышленник Де Больц, который основал тут машзавод и собственно город вокруг него и образовался. Но Алла Слесарчук раскопала и подтвердила это документами, что здесь были земли статского советника Ильи Дебольцова, который получил их в подарок за участие в подавлении восстания декабристов.

29 января 2014 года
К этому времени знакомых, которым я передавала весточки от Алисы, я связала в общем чате в соцсети. Все находились в разных городах. Двое предлагали жилье в Дзержинске или Славянске. Все были готовы помочь деньгами.
Мы узнали, что некоторые волонтеры добираются до города и бесплатно вывозят жителей на мирную территорию на своих микроавтобусах 1-2 раза в день. Проблема была в том, что мы об этом знали, а люди в Дебальцево – нет. Там не было ни интернета, ни электричества, ни нормальной мобильной связи. Кроме того, выезжали только из центра, а из других районов люди просто боялись идти: обстрелы продолжались с интервалом полчаса-час и никто не знал, когда начнется следующий.
Прошу «связного мальчика» передать, чтобы они уезжали с волонтерами и, что ее семье предлагают жилье знакомые.
Чуть позже он отвечает, что Алиса и ее семья не хотят выезжать. Я знаю все их аргументы: мы не хотим никого стеснять, у нас заканчиваются деньги. Но не знаю, что кроме этого добавляется страх. Они боятся надолго выходить из подвала. Боятся, что по дороге эти автобусы могут обстрелять. Горлышко бутылки сужается.
***
Мне стыдно, но я пишу волонтерам, которые завтра должны выезжать в район Алисы, чтобы они нашли ее семью и попросили их выехать. Чтобы сказали, что ей помогут друзья. Пишу номер их дома. Перед волонтерами стыдно, потому что они тратят время и рискуют ради тех, кто выезжать не хочет. Таких оказывается много. И я злюсь на этих людей, особенно тех, кто остается вместе с детьми.
***
К волонтерам присоединились власти. С этого дня они организовывают автобус, который раз в день эвакуирует людей до Святогорска от местной мэрии. Междугородние автобусы до Дебальцево не ходят уже больше недели.

30 января 2015
На таком автобусе от властей выехали родители Степы. В Дебальцево они живут рядом с Алисой. Утром их довез до центра города сосед. У нас гора упала с плеч.
***
В соцсети кроме сводки разрушений и погибших, которую составляют сами люди (никаких официальных данных нет), ругань по поводу политики и «ваших» и «наших». Ругают даже волонтеров, которые, как некоторым кажется, мало дали или сделали. Мне стыдно за таких людей, которые сами не сделали ничего, чтобы помочь близким, но набрасываются на тех, кто рискует каждый день.
- А почему вы в район к моим родителям не приезжали? - возмущается одна девушка.
- Там вся дорога усыпана стеклом, нужны специальные шины. Они стоят 16 тысяч, таких денег у нас нет. Можете нам помочь с такими шинами?
- А еще волонтеры называются.
Многие злятся, что помощь досталась только самым незащищенным – инвалидам, старикам, многодетным семьям. Вместо того, чтобы радоваться, что такая помощь вообще есть. Сомневаюсь, что и в мирное время, эти люди были довольны жизнью. Неблагодарные все время несчастные.
***
Вижу, что незнакомый мальчик разыскивает дочку моих соседей. Это ее парень. Пишу ему, что вчера видела фото из убежища, а на нем его девушку. Отправляю фото.
***
Некоторые все-таки хотят вывезти родных из города и ищут способы. Таким я отправляю в личку контакты тех, кто эвакуирует. И объясняю, куда и когда они развозят людей.

31 января 2015 года
Алиса почти согласна выехать из города. Но все упирается в ее папу. Он думает, что это опасней, чем находиться в подвале.

1 февраля 2015 года
Волонтеры отвечают, что нашли ее, но она отказалась уезжать.
Саша мрачно шутит, что их всех нужно вырубить и увезти, а там пусть возвращаются пешком, если хотят.

3 февраля 2015 года
Впервые за все время Алиса дозвонилась мне с чужого телефона. Говорили недолго, начался обстрел и она убежала в подвал. Они живы, еда есть, деньги пока есть, папа поранил палец, когда в их квартире вылетели окна.

4 февраля 2015 года
Знакомые волонтеры опубликовали объявление в фейсбуке. «Ребята- партнеры, сбрасывающие заявки на адресную эвакуацию по Дебальцево... Очень просим- предварительно уточнять готов ли человек к выезду. 70% адресных заявок - отказы... а время там терять нельзя. Бог миловал и защитил... но в субботу одна из групп из района 8 марта и 2 площадки могла не вернуться… Спасибо за понимание».

5 февраля 2015 года
Мама перебралась жить в Малин. В маленьком городе ей спокойнее, чем в Киеве, где ей не хотелось стеснять сестру с мужем, а отдельная квартира обошлась бы слишком дорого. От Малина до Киева – час с хвостиком езды на электричке или автобусе. Там большое озеро и вокруг сосновые леса со старыми и высокими деревьями.

6 февраля 2015 года
Сидя в безопасности вдали от Дебальцево нам было ясно, что из города нужно уезжать. Накал боев только увеличивался и никто не знал, чем все закончится. Город оставался отрезанным от воды, тепла и электричества. А еще эти жуткие истории, в которые не хотелось верить. Про старушку, у которой от осколков погиб муж, а ее саму ранило. И она шла со своей окраины ближе к центру и тащила мужа за собой по снегу за воротник пальто, чтобы выйти к людям. Ее подобрали украинские солдаты, которые тогда еще находились в городе и ехали мимо.
Почему Алиса не едет? – думали мы и немного злились и на нее, и на ее родителей, которые держат ее в «заложниках». Почему вообще не уезжают все эти люди?
Буддисты говорят, что вся жизнь – страдание. По-моему, в Дебальцево стало понятно, что вся жизнь – страх. И каждый день приходится выбирать между одним страхом и другим страхом. На одной чаше ежеминутная боязнь за свою жизнь в этом городе, на другой – страх оказаться беженцем среди чужих людей, в чужом городе, без денег и работы.
Обычно за одним страхом открываются двери, а другой загоняет в угол. И видимо, каждый для себя решает, какой выбрать и, где те самые «двери».
Многие надеялись на чудо – остаться в своем городе и чтобы все стороны прекратили стрелять.
Все это напоминает мне притчу про спор с младенцем и царем Соломоном, где младенец – это город и живущие в нем люди. Только без счастливой развязки.
***
Просим еще одного волонтера уговорить Алису. Он отвечает, что вчера был в этом районе и всем предлагали эвакуацию, но многие ехать отказались.

7 февраля 2015 года
Мы, наконец, организовались и решили сделать последнюю попытку спасения Алисы. Надеялись, что переубедить ее получится при личной беседе. Ее знакомый, который жил ближе всех к Дебальцево, вызвался прорваться туда с волонтерами. Мы отправили ему деньги, он купил пакет с продуктами и лекарствами. План был такой, если они не соглашаются уезжать, он оставляет им хотя бы продукты.

8 февраля 2015 года
Мы подводим итоги. Я пишу, что мальчик должен осознавать, что подвергает себя опасности, а у него тоже есть папа и мама, которые за него волнуются. Что Алиса может все равно не выехать. Что если генератора рядом нет, то даже с привезенной ей симкой связи не будет.
Зато, пишу, продукты им в любом случае достанутся. Есть надежда на потенциальную связь и весточку от Алисы. В пакет мы планируем положить записку с адресами тех домов, в которых предлагают жить Алисе и ее родителям и номера наших телефонов.
***
Мальчик собрал пакет и отчитался о том, что купил: перекись водорода и йод, хлоргексидин, пластинки от боли в горле, парацематол, аспирин, таблетки от кашля, 3 пачки прокладок, 3 упаковки салфеток по 300 штук, 2 килограмма колбасы, 2 консервы сардин, 10 кг перловки, 2 кг риса, 2 кг гречки, 2 5-литровых упаковки воды, 10 кусков мыла.
Решаем, что если они согласятся на эвакуацию все это добро он на месте передаст волонтерам.

9 февраля 2015 года
Когда мальчик выехал с волонтерами из Артемовска, их автобус остановили на подъезде к Дебальцево. Тогда мы не знали, что это был первый день «дебальцевского котла». Маленький хутор Логвиново возле трассы заняли ополченцы. С этого дня по трассе ездила только военная техника – гражданский транспорт не пускали, эвакуация прекратилась, трасса постоянно простреливалась.
Мальчик остался ночевать в Артемовске. Ждет, когда будет «зеленый коридор» и можно будет прорваться в Дебальцево.
***
Звонит школьная подружка Вера. Пропал ее брат Леша. Тот самый, что когда-то ездил смотреть, правда ли что дом моих родителей сгорел. Вместе с женой и ребенком он оставался в Дебальцево.
- Он и рад был выехать, да жена уперлась, - говорит расстроенная Вера. Сама она с семьей все-таки выехала из Светлодарска в Святогорск. Там они бесплатно живут в пансионатах, подготовленных властями и волонтерами. Их кормят, привозят теплые вещи и лекарства. Говорит, что жить там не совсем приятно. Многие беженцы скандалят в очередях, выясняют, кто больше пострадал и кому больше должны. Хотя есть, конечно, и адекватные люди.

10 февраля 2015
В Дебальцево до сих пор не пропускают. В сети, кто-то пишет, что брат Веры погиб под Логвиново. Я нахожу первоисточник и связываюсь с ним. Это таксист, который раньше работал с Лешей. Оказывается, он знает не больше родственников.
Вера рассказывает, что в тот день брат был на улице. Начался обстрел и его ранило осколком. Соседи усадили его в машину на пассажирское кресло, а сами вызвались довезти его до светлодарской больницы (в Дебальцево она не работала) или до артемовской, если и там закрыто. В машине было три человека.
Ехали они быстро. Возле Логвиново их машину расстреляли. Выжил один человек. Он звонил жене из больницы в Горловке и говорил, что два трупа должны были привезти сюда же в морг. Но сам он не видел.

11 февраля 2015 года
До сегодня наш мальчик дежурил у «бутылочного горлышка», надеясь, что как только дадут «зеленый коридор», он поедет в Дебальцево. Но стало понятно, что коридора не будет, остается только ждать, чем закончится схватка.
Он так достал военных на блок-посту в Светлодарске, что они ему сказали: «Хочешь, едь. Но там на дороге к Дебальцево днровский танк стоит». Он передал пакеты волонтерам и вернулся домой.

13 февраля 2015 года
К маме на время, пока все не уляжется в Дебальцево, приехали пожить ее двоюродная сестра тетя Люда со своей 79-летней свекровью.

15 февраля 2015 года
Звонит Вера, говорит, что не знает, что делать. Связи с горловским моргом нет. Все городские номера давно легли. Одни ей говорят, что пора уже отпеть брата в церкви. А она думает, а вдруг он не погиб, а был ранен. Вдруг отполз на обочину. И сейчас где-то живой.

16 февраля 2015 года
Достала из шкафа папин шарф. Теперь он пахнет просто шкафом.

19 февраля 2015 года
Случайно натыкаюсь в интернете на ролик. Там блок-пост ДНР в районе Логвиново. Узнаю белую машину на обочине. Человек с камерой приближается к ней и я вижу следы от пуль, которые прошили ее по всему борту. Дверцы машины приоткрыты. Оператор приближается и я вижу два трупа на передних сиденьях. Он подходит еще ближе. На пассажирском сиденье, низко склонив голову, сидит Леша. Он мертв. Его тело никто не увозил в Горловку. Он до сих пор в машине на обочине.

Вере ролик переслали знакомые. Она подтвердила, что это брат.

20 февраля 2015 года
Украинские военные покинули город, его заняли силы ДНР и ЛНР. Стало тихо. И через пять дней Алиса с семьей выехала в сторону российской границы. Там их встретили родственники и увезли в Краснодарский край – отдышаться и решить, что делать дальше. Соседи рассказали Алисе, что Шарик до сих пор спит на лестничной площадке и она переживает, что он их ждет.

21 февраля 2015 года

Мама с тетей Людой и свекровью сегодня переезжали с одной квартиры на другую. Звонит, рассказывает. Спрашиваю, как они вещи перевозили. Сестра из Киева навезла маме «приданого» - чашки, подушки и всякое такое. Так, говорит, такси вызвали. Пришлось ехать два раза, таксист выносил вещи и поднимал на этаж, - рассказывает. А потом, говорит, выяснилось, что пока она думала, что заплатила тетя Люда, та думала, что заплатила мама. Звонят, требуют приехать и взять деньги. Он - ни в какую.
- Чего он?
- Так мы ж сказали, что из Дебальцево.

1 марта 2015 года
Иногда я думаю, хотела бы я видеть того или тех, кто нажал кнопочку и зарядил снаряд, который в итоге убил папу. Чтобы я сделала или сказала? Сегодня мне кажется, что я бы хотела увидеть, как они выглядят. Но ничего бы ни сделала, ни сказала.

5 марта 2015 года
Узнаю, что Вера все-таки нашла и забрала тело брата.

6 марта 2015 года
В доме у мамы в Малине индивидуальное отопление. Вчера там лопнула какая-то колба, и квартиру стало заливать водой. Пока она вычерпывала воду, которая хлестала из трубы, тетя Люда побежала к соседям спрашивать, как перекрыть воду. Пришли две семейные пары – мужчины нашли заветный рычажок, женщины помогали вычерпывать воду. Разговорились и узнали, что мама и сестра приехали из Дебальцево.
Вечером пришли в гости. Попили чаю, пообещали показать на рынке самые дешевые места и вообще город.
А потом ушли и оставили два огромных пакета – гостинцы. Там картошка, морковка, свекла и домашнее абрикосовое варенье.

8 марта 2015 года
После работы Степа повел меня в булочную, а потом в суши-бар. Булочная была такая же как возле моей бывшей редакции в Донецке. Те же хачапури с тремя видами сыра, слоеные булочки со шпинатом, конвертики с вишней и печенью. Однажды мои девочки Саша, Алиса и Галя приехали ко мне на Киевский проспект, чтобы просто так без повода встретиться.
- Там эта булочная, - скомандовала Саша.
И мы крошили эти булки на свои сарафаны и блузки на лавке в ближайшем сквере, пили чай, дурачились, я делала, как их называет Галя, бессмысленные фотографии, на которых одни только ноги или все смотрят в разные стороны.
Листая меню в суши-баре, я поняла, что с последнего раза они подорожали в три раза. С 8 гривен за доллар курс поднялся до 30-ти. И пока мы ждали заказ, я придумала маленькое грустное хокку:
Слезы капали
на футомаки.
Доллар взлетел.
За соседний столик, не раздеваясь, присела пара. Молодой человек громко возмущался ценами, девушка копалась в телефоне. А потом они начали ссориться. Девушка кому-то звонила кому не должна и с кем-то встречалась с кем не должна, а он ее обеспечивает и она должна сидеть дома и все такое.
Иногда кажется, что главная неосознанная задача большинства – обзавестись кругом людей, которых можно мучать всю жизнь. Обычно это близкие первой линии - дети, муж, жена, родители. Не то, чтобы это что-то страшное, просто постоянные мелкие придирки. И чаще всего человек отравляет жизнь другому не специально, а потому что привык. У Агаты Кристи в детективах было два способа отравления: подсыпать ударную дозу один раз или понемногу травить человека годами. Так меньше шансов, что что-то заподозрят.
***
После этого мы прогулялись по пустым улицам Мариуполя. По сравнению с мирным Донецком, где на улицах поздним вечером было оживленно, Мариуполь казался вымершим. Может и тут раньше было людно?

20 марта 2015 года
Сегодня была хорошая погода, и бабуля, которая живет вместе с мамой в Малине решила погулять. Заметила заранее магазин на краю какого-то поля и собралась посмотреть, что там и как. Денег не взяла, говорит, что узнает только, какие там цены.
Возвращается с батоном. У нее спрашивают, откуда батон.
Рассказывает, что зашла, походила, посмотрела на витрины, обмолвилась кому-то, что приехала из Донбасса.
Возвращается домой и тут ее догоняет мальчик с хлебом. Кто-то в магазине купил его и попросил отдать бабуле.
Тетя Люда теперь переживает, говорит, бабулю без денег из дома не выпустят: «Подумают, что мы бабушку просить отправляем».

25 марта 2015 года
Из Донецка звонил Вовка. Дом его друга из Сум, куда мы наведывались на Рождество, обокрали. Угнали «Жигули», разбили окна.

9 апреля 2015 года
Пасха. Обычно я приезжала к родителям и мы ходили на три кладбища в двух городах. По-моему, родину можно вычислить по тому месту, где больше всего могил твоих родственников.

19 апреля 2015 года
В нехитром клубе на концерте какой-то местной металл-группы, среди веселых людей, после бутылки пива почувствовала себя особенно неудобно. Может я больше никогда не смогу радоваться и веселиться? Так оно не очень заметно, а в таких местах, вдруг понимаешь, что у тебя проблема.

13 мая 2015 года
На днях в гости приехали родители Степы из Дебальцево, они живут напротив дома Алисы в пятиэтажке. Рядом стоит другой дом, последний этаж, которого полностью выгорел. У них самих вывернуло балкон, и высыпались окна, после того, как во дворе упал снаряд.
- Смотрю я каждый день на этот дом и думаю, а вдруг это неправда, вдруг это мне все кажется? – говорит Степина мама.
Она рассказывает, что многие возвращаются в свои квартиры, приводят их в порядок, подсчитывают убытки от мародеров. Перечисляет цены на продукты. Говорит, в городе продают и рыбу, и мясо, и овощи только очень дорого. Но на рынке очереди – люди все равно покупают.
После того, как Алиса уехала, ловлю себя на том, что злюсь на тех, кто остался в городе. Ладно, старики, но почему там остались молодые, почему они каждый день смотрят на эти развалины, живут среди них, до сих пор вздрагивают от звуков дальних обстрелов, почему сами себя закрыли там?
А потом я поняла, что злость – это такой предохранительный механизм психики, который щадит мои чувства. За ней не видно главного – несчастного, разрушенного города, людей. Говоря, терминами живущих под обстрелами, злость – это исходящие выстрелы, а осознание чужого горя и сострадание – входящие.

3 мая 2015 года
«Не знаешь, ходят автобусы из Артемовска до Светлодарска?» – звонит мне Вера. Она вернулась в Дебальцево. Там был дом.
В Светлодарске в съемной квартире остался холодильник и стиральная машина. Все бы ничего, но хозяйка продолжает считать квартплату, пока там находятся вещи.
В мирное время от Светлодарска до Дебальцево по трассе было всего 15 километров. Сегодня между городами пролегла глухая фронтовая граница между Украиной и ДНР. Ввели систему пропусков, без которых тебя просто не пропустят через эту линию на украинских блок-постах.
Такси – 600 гривен, грузовое такси – 2000. Транспорт делает крюк через Горловку и Артемовск, плюс наценка за нервы и риск. Если добраться до города своим ходом и заказать машину только в одну сторону, можно сэкономить. Вот Вера и узнает.
Две тысячи за поездку в город (средняя месячная зарплата), куда раньше можно было сгонять на велике – какие-то космические деньги. За такую сумму, например, в июне предлагают тур в Венгрию на четыре дня.

8 мая 2015 года
Бельгиец Жорж Сименон, «папа» знаменитого комиссара Мегрэ, лет 10 провел в США, собирая материал для своих трудных, как он их называл, романов. Особенно ему приглянулись пустынные земли Аризоны, кусок возле границы, где в окрестностях мексиканского Ногалеса кипела непростая жизнь.
Листая романы Сименона – с контрабандой и нелегалами – жарким донбасским августом в обычной светлодарской больнице год назад, откуда я могла знать, что скоро в Донбассе будет своя «мексиканская граница»? Только вместо Ногалеса все завертелось вокруг Волновахи, города на границе боевых действий, которую местные задолго до событий пророчески называли Волновегасом.
***
Мариуполь. Звонок хорошей знакомой из Донецка. Нужно передать лекарство – в столице ДНР с аптечным ассортиментом плохо.
В мирное время от Мариуполя до Донецка – часа два езды. Сегодня между ними граница и блокпосты, самый масштабный из которых – украинский – под Волновахой. Мариуполь – Украина, Донецк – ДНР.
Условия передачи коробки с ампулами для больного гепатитом С начинают напоминать завязку триллера.
— Часов на 5-6 должно хватить, — объясняет аптекарь и передает коробку, обложенную двумя пакетами льда. К тому времени я уже знаю, что дома пакеты – в морозилку, лекарство – в холодильник и «передать его в руки перед самым отбытием в Донецк».
Но все идет не так. Из-за утреннего боя под Марьинкой закрыли украинский блок-пост в Курахово, через который шел поток из Красноармейска в Донецк. Все машины пустили через Волноваху и с утра там огромная пробка. Знакомый звонит с Южного автовокзала в Донецке и говорит, что автобусы из города не выпускают.
Есть риск, что за 6 часов не добраться и лекарство испортится. Но следующая машина в Донецк только через неделю, а лекарства нужны уже 10 мая. Решаем рискнуть.
— Меня за них хоть не арестуют? – спрашивает знакомый водитель Славик и берет холодную коробку.
— Не знаю. Лекарства вроде провозить нельзя.
— Ну, спасибо.
На часах 16.30.
***
В 18.00 я уже знаю, что машина зажата в трехкилометровой пробке, из которой теперь не вырваться. За окном темнеет.
— Во сколько там комендантский час в Донецке?
— Вроде в 22.00.
— Могут не успеть. После десяти в город не пустят.
***
Чтобы прочувствовать обстановку на блок-посту в Волновахе, звоню знакомому, который в этот день возвращался в Донецк из Киева через Константиновку. Поезд остановился раньше – в Дружковке. На перроне их ждал водитель автобуса, который тридцать пассажиров заказали заранее.
В Волновахе всех попросили выйти, обыскали автобус и под сиденьями нашли продукты, которые контрабандой вез водитель.
Автобус арестовали, водителя задержали, а пассажиры, обвешанные сумками, поплелись вдоль обочины, тормозя попутки. Попутки останавливаться не хотели, но через час знакомому все-таки повезло сесть в автобус до Донецка. У него была своя миссия. Он планировал вернуться позже, но испугался, что на 9 мая начнутся обстрелы, а в Донецке жена осталась одна. В преддверии Дня победы все ждали нехорошего.
— Просто на кураховском блок-посту у водителя кто-то прикормленный был, а тут пошло все наперекосяк, — объяснил он неудачу с поездкой.
Телефон «кого-то с блок-поста» стал еще большей ценностью, чем отличного автомастера или парикмахера, или врача в мирное время.
***
Часы все время лежат у меня под рукой.
21.20 – я знаю, что Славик с посылкой, наконец, миновал блок-пост под Волновахой и проезжает Еленовку, которая уже на территории «ДНР». Остается еще час. Знакомую я попросила прислать смс, когда лекарства прибудут.
Думаю, как хорошо, что у меня нет холодильника, хорошо, что у меня нет гепатита С.
***
В Мариуполе, как и в Донецке, все замерли в ожидании боев на 9 мая. Странно проходить мимо работающих строительных магазинов с рядами новенькой плитки, выставленной для рекламы на улице. Кто-то строит дома и делает ремонты, а в 20 километрах от города почти каждый день обстрелы в Широкино.
***
В час ночи проснулась от грохота, завыла сигнализация на машинах.
«Значит, совсем рядом и это, скорее всего уже «входящие». Утром узнаю, где именно упало. Хорошо хоть лекарства вывезли, а то, наверное, выезд из города закроют».
Но потом повторилось еще и еще раз. Пришлось лезть в интернет и там – в общей перекличке – мариупольцы успокаивали друг друга: это всего лишь майская гроза.
Открываю балкон и точно – в темноте мягко льет дождь.
Тренькнула смс: «Все нормально, спасибо!» Отправлена в 22.04. Значит, успели.

17 мая 2015 года
У Пруста настоящий рай – потерянный рай. Место, куда ты сознательно и бессознательно стремишься попасть всю жизнь, а оно ускользает. Как ранее детство, как молодость, какой-то отдельный вечер, или встреча. Донецк для многих уехавших превратился в такой рай, именно потому, что его потеряли. Кто-то до сих пор надеется, что можно все вернуть и постоянно возвращается мыслями к прошлому. Но единственный честный ответ – такого больше не будет, нет смысла все время смотреть назад и сожалеть. Это как если каждый день думать, что больше не будешь ребенком или, что тебе не вечно 16. Память даже что-то приукрасила и дорисовала и сделала потерянный Донецк таким прекрасным, каким он, может, на самом деле и не был. Этот персональный потерянный рай может стать внутренним спрятанным сокровищем, топливом, которое дает силы. А может забрать все силы, как песни мифических сирен. Смотря, как ты с ним обращаешься и сколько в тебе самом силы.

27 мая 2015 года
На неделю выезжаю в Киев, чтобы увидеть маму, сестру, Анголу и Тундру.

28 мая 2015 года
В Киеве весело. Пару дней ночую с моими девочками в пансионате с беженцами. Мы идем фотографироваться к заброшенному дому в безумных шляпках Тундры. Теперь беженцы оплачивают жилье. Она живет в комнате, которую я называю комнатой Раскольникова.
Там шкаф на деревянных чурках вместо ножек, матрас на полу, кресло-мешок и стол с зеркалом. На столе – остатки варенья из одуванчиков и книги Кэролла про Алису. Санузла в комнате нет.
- Я маме рассказываю, что у меня номер без удобств, поэтому я хожу к Анголе. А она отвечает, что тогда номер без удобств, как раз у Анголы, раз я к ней постоянно таскаюсь, - смеется Тундра.
Маленькая Женечка почти научилась сидеть. Когда я увидела ее в первый раз, на лавочке у автобусной остановки, она открыла рот и так смотрела на меня не меньше минуты.
- На новых людей реагирует, - объясняет Ангола.
- Ничего, мне приятно. Так на меня еще никто не смотрел.
***
Ночью мы разговариваем с Тундрой на балконе. Я ей рассказываю про теорию о сбывшихся желаниях и коварном джине. Я знаю, что она связана с волонтерами и все время кому-то помогает, что часто ездит в Луганск. Говорю, что не смогла бы так, что не доросла до такого уровня просветления, чтобы помогать даже, если человек мне не нравится, даже если его слова и поведение ужасны.
Тундра вспоминает про детское онкологическое отделение в Луганске, которому она вместе со знакомыми помогает. Рассказывала, как одна девочка вместе с мамой выехала и им нужно было передать лекарство, которое все время надо принимать. Денег на это у них не было. А там, в Луганске, как раз такие сильные обстрелы, что добраться до этой тумбочки в больнице никто не мог. А мама звонила и требовала и говорила, что ей должны. Тогда Тундра отправила ей свои деньги.
- Вместо спасибо мама спросила: «Я сейчас их потрачу в аптеке, а потом вы же вернете мне эту сумму?» И я сказала, что конечно. Какая разница, какая мама. Главное, что к девочке попадут лекарства.
Потом улыбаясь она вспомнила, как разносила пакеты с продуктами в Луганске. Что в одном месте мужчина среагировал на ее правильную речь. Стал кричать, что она из Москвы, что они же бомбят, а теперь подачки разносят. Но пакет забрал. В другом месте старая бабуля стала наступать на Тундру и кричать, что ей от бандеровцев ничего не нужно. Ударила пакетом и сломала Тундре ребро.
- А я что? Я понимаю, что нет смысла что-то объяснять. Я просто понемногу пятилась к выходу. Старикам вообще очень тяжело пришлось.
Еще она занималась освобождением пленных с обеих сторон. Эту деятельность она не афишировала. Говорит, что шум мешает спасти человека. Рассказывала, что пытают и в плену у ДНР, и в плену у украинских батальонов. В одном из них, под Чернухино, солдат со смехом рассказывал, как на новый год они стреляли ракетами по позициям лнровцев, которые засели в небольшом селе неподалеку. А те отвечали и тоже ракетами. Просто так. Потому что праздник и пьяные.
- Я потом смотрела, в этот день село возле Чернухино пострадало. Разрушено жилье, жертвы…

30 мая 2015 года
Проведала маму в Малине. Пока мы с ней ехали на электричке из Киева, она выглядывала в окно и часто кричала: «Смотри, речка!» Или: «Смотри, сосны!»
- Мама, сразу видно, что ты выросла в степи.

11 июня 2015 года
В Мариуполе зацвела липа. Для меня лучший букет ароматов открылся в Луганске, когда однажды в центре города случайно соединились запах цветущей липы, хвои и скошенной травы.

12 июня 2015 года
Из радостных утренних открытий. Под напором родных, которые ждут очередного штурма со дня на день и вообще, собрала документы и ценные вещи. Такой набор, который сразу взял и уехал и не пожалел о том, что осталось. Оказалось, что после переезда из Донецка и нескольких вариантов тревожной сумки за последний год я эволюционировала в идеального беженца, в идеальную для аризонских степей Донбасса форму жизни – перекати-поле. Как поют в песнях кантри - rolling stone, hit the road и все такое. Ни дома, ни детей, ни ценного имущества, ни домашних животных и удаленная работа, которую я все время вожу за собой.

11407033_700590953386119_7580296267700443408_n.jpg

Все важное помещается в одну небольшую сумку и спокойно умещается на кухонном табурете: паспорт, мои средства производства (ноутбук, диктофон, фотоаппарат) и самоучитель испанского. Ну и конечно Степу из самого необходимого, но его вроде пока тащить на себе не нужно. А так – обул кеды, натянул джинсы и поехал, можно даже не брать с собой всякую хрень типа шмоток, шампуней и лекарств, как это я пыталась впихнуть в первые тревожные сумки. Я хоть и не буддист, но прямо почувствовала очищение кармы и свободу, пока разглядывала эту кучку вещей.

3 июля 2015 года
Мама расклеила по Малину объявления, что подготовит детей к школе. Звонит женщина. У нее ребенку пять с половиной, он испугался в садике петарды и теперь боится выйти из квартиры, а заниматься с ним нужно. Женщина говорит, что приходят психологи, но он все равно боится. Рассказала, где они в Малине живут, а мама просит назвать ориентир или номер автобуса.
- Так вы тоже не местная? – спрашивает женщина.
Оказалось они из Горловки. Выезжали, когда были обстрелы.
Мама предложила заниматься с мальчиком бесплатно. Теперь ждет звонка.

7 июля 2015 года
За четыре месяца в Малине у мамы начали появляться знакомые. Теперь хоть есть с кем в городе поздороваться, говорю ей. Оказывается, в ее доме живет женщина из Красного Луча. Не переселенец, но лет двадцать назад переехала сюда, а потом перевезла родителей. Вчера они вдвоем ходили на местное «море» и ели борщ в гостях у родителей. Это успех. Со мной за 8 месяцев в Мариуполе здороваются пару знакомых Степы и продавец овощей. Помню, как однажды он удивился, кто это со мной тут поздоровался на улице. А я почувствовала себя загадочной и интересной женщиной: «Да, и со мной тут здороваются. Есть у меня тайная и насыщенная социальная жизнь».

20 июля 2015 года
Бывает, когда сознание уже начинает отключаться, перед сном, в состоянии полудремоты в голове появляется короткая картинка – место. Другие перед сном проваливаются в ямы и дергаются, а у меня сплошная география. Не события, не лица, а обычные неприметные места, где я когда-то ходила и если бы не эти провалы, то специально и не вспомнила бы о них. Из разных городов и лет: пересечение улиц Сеченова и Павших Коммунаров в Донецке, скверик за Божьей матерью в Луганске во дворе больницы, улочка в Святогорске от реки до автостанции, сегодня - Торговый институт на бульваре Шевченко. Какая-то настройка GPS-навигатора в голове.

21 июля 2015 года
Исполняется год с тех пор, как большинство моих знакомых девочек, которым от 25-ти до 30-ти лет, бросили дома и уехали. Стали внутренними беженцами или вынужденными переселенцами, как их официально называют. Хорошие девочки, с которыми я ходила на курсы испанского, болтала в кафе, обменивалась книгами, бегала в торговые центры на распродажи и слушала истории о только что начавшейся семейной жизни. Отрезанная от них в Мариуполе, я все время вспоминаю их. Как и я они не знают, когда смогут увидеть подруг, не знают, когда вернутся.
Мне хочется написать о чем-то совсем маленьком, человеческом, простом и девочковом, за которым само вырисовывается что-то страшное. Что снится девочкам, сбежавшим от войны? Что их радует? И как они изменились за год?
Я составили список вопросов и разослала им. Спрашивала, что было самым страшным за год? Что они взяли с собой, когда уезжали? Что не взяли и потом пожалели? Часто ли они плачут? Чего они боятся? Что сделали в этом году впервые? Что их успокаивает? Часто ли они смеются? За что благодарны? И хотят ли вернуться домой?
Странно, но при личном общении я не задавала им таких вопросов, а сейчас узнала много нового о них.
Лена, 26 лет, год назад уехала из Донецка в Киев
Самым страшным было, когда выезжали из Донецка в сторону Святогорска, ехали через места, где недавно были бои. Там были неразорвавшиеся мины и обгоревшая техника. Я боялась, что мы подорвемся.
Когда уезжала, взяла пару платьев, джинсовую куртку, джинсы, футболки, ноутбук, книжку, учебник и конспект по испанскому.
Я не взяла и потом пожалела теплые вещи.
В бытовом плане мне не хватает некоторых донецких кафе и баров: «Ганджюбаса», «Шопен-Гогена», «Ливерпуля».
Часто плачу. От ощущения одиночества, усталости, злости.
Кошмары снятся периодически. Примерно раз в две-три недели. Раньше были гораздо чаще, чуть ли не через ночь.
Я стала бояться строить долгосрочные планы – даже на пару дней вперед. Стала бояться скоплений людей.
В этом году я впервые попробовала пророщенные злаки, сама покрасила волосы и подстриглась.
Смеюсь время от времени, но не очень часто. Радует, когда парень веселит, когда встречусь с друзьями, посмотрю хороший фильм, приготовлю вкусняшку, за которую меня похвалят, получу зарплату.
Меня успокаивает, если вечером взять книжку, пойти на Пейзажную аллею, сесть на траву и читать. Если холодно, то читать дома.
Я благодарна за то, что мы с родителями успели выехать в самом начале обстрелов, что сейчас есть жилье и работа.
Я хочу вернуться.

Алиса, 26 лет, уехала из Донецка в Дебальцево в июле 2014 года, в феврале 2015 года выехала оттуда в Россию
Самым радостным за год было наступление тишины в городе после обстрелов. Это был непередаваемый момент счастья — выйти на улицы и услышать тишину. И при этом знать, что эта тишина продлится какое-то время. Я узнала, сколько хороших, замечательных, отзывчивых людей меня окружает. И уже здесь, в России — я видела дельфинов буквально в пяти метрах от себя. Они спокойно проплывали, игнорируя людей и гоняясь за рыбой.
Когда уезжала, взяла минимум одежды, кеды, ноутбук и электронную книжку. Когда уезжала из Донецка, вообще ничего не забирала, рассчитывая вернуться через пару недель. Забыла там фонарик для электронной книжки, очень практичная вещь, жалко. И еще, как ни странно, жалею об оставленной карте мира, ее подарили мне на день рождения, и об оранжевом индийском парео, тоже жалею.
Мне хватает абсолютно всего. Стоит мне мысленно на что-то пожаловаться, в ту же секунду возникает мысль: а могло и этого не быть. В моей жизни есть действительно все, что нужно для счастья, не считая одного — мира дома и уверенности, что мой город с оставшимися там друзьями и близкими, в безопасности.
Я не плачу. Было всего один раз, после того, как уехала, через пару месяцев. Видимо, произошел отсроченный срыв, просто случилась истерика почти на ровном месте. С тех пор — не плачу.
Иногда снятся кошмары — что мне некуда спрятаться во время обстрела или я не могу кого-то защитить. Но в целом снов нет, просто черная яма.
Меня успокаивает музыка. Нужно просто надеть наушники, отгородиться от внешних звуков, закрыть глаза и слушать. А еще дождь. В дождь не было обстрелов, это знак того, что все будет хорошо.
Смеюсь часто, но это скорее механическая реакция. Знаю, что здесь надо смеяться, в ответ на шутку или что-то забавное. По-настоящему – не помню когда.
В этом году я впервые в жизни выехала в другую страну. Впервые купалась в море в мае. Впервые попробовала сельдерей, получила открытки по почте.
Я благодарна за все. За то, что могу быть причастна к миру вокруг. За то, что все мои близкие остались живы и целы. Эта благодарность тем сильнее, что понимаю, это действительно чудо, а за чудеса нужно благодарить втройне и не забывать о них.
В моменты обстрелов мне невероятно хотелось быть Халком. Потому что ему не страшно никакое оружие, и он обладает невероятной силой. Будь я Халком, за парчу часов в окрестностях не осталось бы ни одного рабочего оружия, даже захудалого пистолетика. В более спокойные минуты мне бы хотелось обладать способностью управлять временем, превращать оружие во что-нибудь красивое и безобидное, цветы или бабочек, и пробуждать в людях самое хорошее, что скрывается в душе, гасить гнев.
Очень хочу вернуться. Дом — символ мира, покоя и уверенности. Даже если я перееду в другой город или страну, хочу знать, что у меня есть дом, в который я могу вернуться.

Карина, 30 лет, уехала из Луганска в июле 2014 года в Харьков
Самым страшным было все, что помещается в слово «война»: первое утро, когда проснулись от залпов орудий; невероятная тревога за мужа и отца, оставшихся в Луганске во время боевых действий; весть о том, что в наш подъезд попал снаряд…
Когда уезжала, взяла одежду, полотенце, необходимые мелочи. Как будто в командировку уезжала. Как и многие, не планировала покидать дом надолго и не верила в плохое.
Не взяла и потом пожалела краски, своих вязаных кукол, фотографии.
Всегда была тонкослезой. Разве что теперь научилась реветь от одиночества. Оказалось, я, младшая дочка в семье, с мужем-мамой-папой-четырьмя-кошками, неизменными подружками – раньше даже не представляла, что это такое. Теперь – знаю.
Я полюбила Харьков и харьковчан: большой, интересный, теплый город, и в чем-то жизнь стала разнообразнее и шире.
Новый год встретила с семьей, в Луганске. Не было света, за окнами было непривычно тихо (ни песен, ни смеха, ни, тем более, петард-хлопушек), и все же спокойно и радостно на душе: главное – вместе. Ели новогодние блюда, за неимением телевизора дружно, с большим упоением слушали «Метель» Пушкина – аудиокнигу. Мы все не читали ее со школы, конец подзабыли. Так что поглощали с замиранием сердца и радовались счастливому исходу, как дети!
Меня радует каждый новый день. Люди. Природа. Вся жизнь. Смеяться стала, замечаю, реже. Беззаботности меньше стало. Но уж если смеюсь, то гораздо более «концентрированным» смехом, и от всей души!
Мое обычное сегодняшнее утро: будильник звонит в семь, но я просыпаюсь на полчаса или час раньше. Встаю, умываюсь, завтракаю. Поскольку просыпаюсь рано, обычно успеваю что-то по дому сделать. Одеваюсь, выхожу из дому. Спускаюсь в метро — четыре станции до работы.
Мое утро год назад: будильник звонит в семь, но я просыпаюсь на четверть часа позже. «Муж! Вставай!» Глажу мужу рубашку. Можно голубую, можно зеленую. Зеленую чаще, потому что цвет этот ему очень идёт, и мне он в ней очень нравится. «Му-у-у-ж! Вставай!»
С третьей-четвертой попытки мне удается его растормошить и привести на кухню. Чайник свистит, хлеб пахнет, подплавившееся масло на блюдце. Мама в сотый раз бурчит, что муж мой не хочет утром есть «по-нормальному» (кашка с мяском, салатик и чай с печеньем). Муж скептически улыбается, но мужественно терпит. Потом мы садимся в машину и едем трудиться. Слушаем музыку, — что-то из его коллекции или радио. И если в песне попадается слово «добры» мы вместо него нестройным дуэтом неизменно орем «бобры!» и смеемся остаток дороги. Муж завозит меня на работу, потом едет на свою.
Мой идеальный день — проснуться весенним утречком с мужем, собрать рюкзаки, как до войны бывало, и уйти в горы.
Я не считаю себя совсем уехавшей, потому что дома бываю довольно часто. Поэму и вопрос о возвращении для меня не стоит. На сегодня я скорее живу на два города. Все вижу, все знаю изнутри в обоих своих мирах. Право на отчий дом и любовь к нему я считаю неотчуждаемым, вне зависимости от сложности обстоятельств, я жить там по-прежнему хочу. Так сложнее. Так легче.

Наталья, 27 лет, уехала из Донецка в Крым в июле 2014 года
Самым страшным было отсутствие связи с родителями, с подругой. В голову приходили самые ужасные варианты.
Когда уезжала – взяла с собой небольшую дорожную сумку, в которой было пару футболок, джинсы, кеды, балетки, полотенце.
Не взяла и пожалела — фен, белую юбку и весенние ботинки. Фена теперь очень не хватает.
Новый год отметила печально, напросившись в гости к напарнице в общежитие. Воспоминания – серая, алкогольная ночь. Единственный плюс – море за окном. Это был первый раз, когда я не заплакала, услышав салют.
За последние три месяца я стала меньше плакать. До этого плакала, когда слышала новости про Донецк, политику. До слез доводили просто рассуждения знакомых о ситуации в Донецке, фотографии, видео… хотя я и старалась все это не смотреть.
Радостные новости — это когда мой город, в котором живут сейчас родители, не фигурирует в новостях.
Я благодарна, что жива, что живы дорогие мне люди. За этот год произошла большая переоценка ценностей! Я поняла, что для меня важно и ценно в жизни. Что для счастья нужно просто жить. Я разочаровалась в некоторых людях, а некоторые меня очень приятно удивили.
Меня успокаивает привычное, знакомое. Общение с донецкими друзьями, просмотр сериалов и фильмов, которые я смотрела дома. Чтобы чувствовать себя комфортно я делаю вещи, которые я делала дома до войны.
Вернуться хочу! Очень!

Анна, 29 лет, уехала из Донецка в Киев в августе 2014 года
Самым страшным за год была смерть папы, разрушение жизни родителей, на наших глазах тяжело умирала бабушка, сильно болела сестра.
Вещи перевозили целенаправленно, но вначале забрали нетбук, любимого игрушечного слона и летне-осеннюю одежду.
Я не жалею о вещах, которые мы не забрали.
Самым запоминающимся за год была поездка в Каменец-Подольский, Хотин. Еще я опозорилась в метро, когда у меня была паническая атака.
Самым радостным – я опять пела на сцене, у меня появилось свое собственное жилье.
За прошедший год я впервые увидела фестиваль воздушных шаров, кормила белок с рук в лесу, ела землянику и черемшу, покрасила волосы в блонд.
Я запретила маме и мужу в этом году отмечать мой день рождения, не хотелось даже ощущения праздника. Я не хочу детей, потому что боюсь за их будущее, пытаюсь себя убедить, что дети — это плохо. Я стала еще тревожней, стала больше бояться.
Меня успокаивают любимые фильмы, сладости, прогулка в лесу и бадминтон.
Мой идеальный день? Я в плаще и в трусиках поверх колгот спасаю мир.
Год назад у меня была работа.
Вернуться не хочу, даже если было бы куда. Там все изменилось, люди изменились, война их изуродовала. Будут ненавидеть тех, кто уезжал, потому что пока они были там, они терпели этот ужас. Здесь чувствуешь себя в безопасности. Есть такое ощущение, что там в Донбассе мрак и выжженная земля, хоть там и живут люди. Ничего не вернется и прежней жизни не будет.

25 июля 2015 года
Психологический барьер преодолен: окуналась в темно-зеленые воды Азовского моря на центральном пляже Мариуполя. Особенность местных пляжей - проезжающие до завода и обратно железнодорожные составы. С одной стороны шумят волны, с другой - стучат колеса. А на берегу растут абрикосы. Пусть Мариуполь мне не нравится, но у него есть собственный колорит, свое лицо, которое иногда напоминает подвыпившего работягу с местного завода.

12 августа 2015 года
Из Днепропетровска звонит Маринка. Она на недельку оставила дочку с мужем в Крыму и выехала, чтобы увидеть сестру и родных в Горловке.
- Меня Люся зовет к себе в село хоть на пару дней. Я поеду. А ты?
Люся – одногруппница из Луганска. Я так давно не видела ее. А у нее уже появилось два сына.
- Не знаю, денег нет, я же больше не работаю. И 19 августа мне нужно быть в Северодонецке. На пару дней из России приезжает моя Галя.

13 августа 2015 года
Вечером выбираю лимоны в супермаркете. Звонок от Маринки:
- Ты знаешь, я купила билет на завтра. Поезд, оказывается, едет из Мариуполя. И билеты еще есть. Едешь?
- Еду.
Пока я мчалась покупать и распечатывать билет и собирать сумку в дорогу, вспоминала, что когда я жила в Донецке, а Маринка в Горловке, она часто звала к себе в гости. А я за два года выбралась только два раза. А там на маршрутке было полчаса дороги.

14 августа 2015 года
Вечером увиделись с Маринкой. Она совсем не изменилась после университета. Говорит, что я тоже. В поезде было много военных.
Пока мы беседовали с Мари в плацкарте, двое из них пили пиво и о чем-то говорили за боковым столиком. Интуитивно я чувствовала, что заводить разговоры с ними не стоит. В какой-то момент они сами начали беседу с бабулей божьим одуванчиком, которая ехала из Днепропетровска в Винницу.
- А правда, что «Украина от слова украли?
- Не надо обижать мою Украину, - ответила бабуля и у них завязался разговор.
Через несколько минут обстановка стала накаляться. Не знаю, как они дошли от бабулиных посылов «я хочу мира» и «ой, а что там сейчас хлопчики?» до проклятий, но в какой-то момент тот, что помоложе, глядя не на бабулю, а прямо перед собой куда-то в воздух выдохнул, что таких надо убивать и что одну растяжку они поставят в начале вагона, а другую в конце. Сориентировалась Мари. Она громко и строго спросила, что он себе позволяет в отношении женщины, которая ему в матери годится. Потом было еще пару пассажей от нее про «границы все-таки знать надо».
Старший сотоварищ тут же начал извиняться перед нами за младшего. Младший буркнул нам «извините» и вышел. Мари заметила, что извиняться нужно перед офигевшей бабулей. Извинились и перед ней. Потом было «да ладно, он из Луганска, он домой вернуться не может, он в «Айдаре» служил». И про то, что они травмированы после фронта.
- И что теперь? Он один дом потерял? Может всем теперь, кто дом потерял на людей бросаться?
Для Мари, оставившую дом в Горловке, и меня это было не оправдание.
Потом молодой вернулся. Потом еще был какой-то посыл в воздух про «стрелять нужно» и «мне все равно».
Бабуля пришла в себя. Все успокоилось.
А я думала, глядя на них двоих, что один явно малолетний и незрелый. Видно, что и так был без стержня, а теперь еще и с поломанной психикой. Второй под 40 и тупой. И им дали оружие.
Может есть где-то страна, где гражданские не боятся людей с оружием, потому что уверены, что их защищают. Я боюсь. Всех. И думаю, что не зря.
Эти еще оказались более-менее. Молодой потом говорил старому про нас «да они нормальные» и смеялся, когда мы шутили. Старый 10 раз предлагал пиво и делал пространные комплименты нашим коротким шортам. А есть же еще страшнее.

15 августа 2015 года
- Интересно, а почему это Люся несколько раз спросила, узнает ли она нас?
- Может она сама очень изменилась? Поправилась после родов, постарела?
Мы с Маринкой подъезжали к Хмельницкому. Оттуда на двух автобусах еще нужно доехать до Люсиного села.
Люся была все такой же прекрасной и доброй, какой мы ее помнили.
***
Во дворе прямо под открытым небом для нас уже накрыли стол. Дом был на холме, а внизу, за озером, видно поля.
На веселый гам заглянул сосед. Его пригласили за стол.
- А шо дiвчата замiжнi? А то в мене син неодружений.
- Да-а-а-а, - протянули мы с Маринкой.
Мы пили вино и он спрашивал, как там в Горловке и в Мариуполе. И говорил, что все ждут, когда война закончится.
Во двор заглянул его сын.
- Я вже взнав, дiвчата замiжнi, - засмеялся сосед. Сын покраснел и куда-то ушел.

17 августа 2015 года
За пару дней с девочками я насмеялась так, что болел пресс. Думала, что уже так не умею. Значит, я все еще умею радоваться. Все нормально.

11921643_730480110397203_5120483919614492209_n.jpg

Вместе с шумными маленькими Арсением и Владькой мы ходили на ставок и в лес, заброшенный яблоневый сад. Ели огурцы прямо с грядки, варили кашу в настоящей печи на дровах, купались в летнем душе и говорили допоздна.

11885108_730479873730560_7549022115399779442_n.jpg

19 августа 2015 года
Галю я увидела из окна автобуса. Она стояла такая же стройная, как до родов и такая же томная. Северодонецк – ее родной город. Мы ночуем в пустой квартире ее родителей и обсуждаем всякие глупости. На следующий день она обещает отвести меня «в место ее силы».

20 августа 2015 года
Место силы оказалось за поселком со смешным названием Щедрищево. Туда мы добрались на автобусе.

11921595_730480517063829_7230478857141609353_n.jpg

За небольшим дачным поселком бежит небольшая речушка Боровая. Вокруг – сосновый бор на песке. И ни одной души рядом. Берега у речки высокие, но в одном месте к самой воде спускается несколько метров песчаного пляжа. Вода такая прозрачная, что видно каждую песчинку на дне. И такая холодная, что сводит мышцы. Завтра я уезжаю, Галя тоже.

25 сентября 2015 года
- Куда это вы смотрите? - спрашивает водитель такси, пока мы едем по проспекту Ильича.
- Проспект такой длинный. Смотрю, где же он заканчивается.
- Неместная?
- Год в Мариуполе.
- А родители где? (наверное, водителю кажется, что я студентка).
- В Дебальцево.
- Домой ездишь?
И я молчу. Где он дом? И что можно считать домом? Есть у меня дом или нет? И почему меня это не тревожит?

3 октября 2015 года
Вечером звонит Саша. Она приехала в Мариуполь по работе и мы с ней встречаемся в экстрим-парке возле моей квартиры. Уже стемнело, когда в свете огней появляется Саша с пачкой билетов в руках: на все взрослые аттракционы.
Когда мы ждали своей очереди на аттракцион Space Gun, в голове все время крутилось: «Почему-то он так долго не заканчивается?» Больше всего я боюсь высоты. Так боюсь, что даже в лестничный пролет страшно заглядывать или стоять на балконе. Но при Саше было стыдно признаться в этом. Я просто знала, что сейчас влезу на сиденье этой лодки, которая раскрутится на 360 градусов и пару раз остановится, когда пассажиры висят вверх головой на высоте 18 метров.
- Ваши места первые.
Мы сели и опустили на грудь такие тяжелые штуки, напоминающие часть тренажеров. Ни ремней, ни сетки над головой и если пассажиры за нами смотрели в спину наших сидений, то мы были в первом ряду.
Когда мы начали раскачиваться я поняла, что это дико страшно. А потом нас опрокинули вверх головой и мы зависли на высоте пятиэтажного дома. «Тренажеры» на плечах немного подались вперед под весом тела. Я попыталась вспомнить самый страшный момент жизни, чтобы сравнить. Страшнее всего было осенью в Дебальцево, когда мы с мамой шли по городу в перерыве между обстрелами и тут я услышала, как недалеко свистит и приземляется снаряд. А потом еще один. Как мама упала в траву на колени, а я прикрывала ее и вертела головой во все стороны, чтобы вовремя услышать свист.
Внизу замерли огни. Я поняла, что этот страх меньше.
- Ты там живая? – Саша повернула голову, когда мы замедлялись. За весь аттракцион я ни разу не крикнула.

4 октября 2015 года
На балкон залетела запоздалая стрекоза. Я услышала ее по треску крыльев. Сначала она запуталась в паутине в углу, потом вырвалась и я едва успела захлопнуть дверь, чтобы она не влетела в квартиру. Я видела, что она трещит, как маленький вертолет, и мечется по балкону. Он застеклен, но двух секций не хватает и створка одного окна открыта. И я стою и это со стороны ясно вижу, а стрекоза со своим суперзрением – нет. И я думаю, а вдруг так во всем: думаешь, что нет выхода, мечешься, натыкаешься на стены, а он есть. И кто-то со стороны это ясно видит, но не может тебе сказать.

9 октября 2015 года
Это только в фильмах весь пиздец или спасение человечества лежат на одном человеке. А так каждый понемногу сопричастен и к тому, и к другому.

15 октября 2015 года
Все чаще вспоминаю папу и веду какой-то бесконечный диалог с ним в голове. Вообще, когда человек умирает, любить его легко, он становится таким же недостижимым и прекрасным как любимые музыканты или актеры. Любить живого человека, когда он рядом со всеми своими и твоими недостатками, тяжелее.

25 октября 2015 года
В Мариуполе в последний момент сорвали местные выборы. В городе пасмурно, моросит дождь. По дороге в парикмахерскую буднично говорю Степе:
- У папы сегодня день рождения.
- Классно.
И пока мастер щелкает ножницами над ним, я все думаю, что хотела бы сделать что-то в память, какой-то подарок, но не знаю, как. Последним подарком были конфеты и плюшевый медведь. Я купила его в Артемовске, когда из больницы выезжала туда, чтобы сделать УЗИ, а потом передала маме и попросила, чтобы она спрятала и передала его в день рождения папе. Я знала, что скорее всего приехать в Дебальцево не получится.
***
Вот когда человек заканчивается, а любовь к нему нет, это что такое? Ему-то она уже точно не нужна, выходит зачем-то это нужно тебе. Накануне 14-го февраля 2014 года я задумалась о любви. Решила на ватмане нарисовать себя и всех, кого люблю. Вышло, что 21 человека. Любовная статистика была такая:
Из 21 – 6 мужиков.
Из 21 – 5 при встрече мне не понравились.
Из 21 – с 1 человеком я даже дралась.
Из 21 – 2 уже умерли.
Из 21 – с 11 пила водку.
Из 21 – ночевала дома у 14.
Из 21 – 15 хоть раз накормила едой, которую сама приготовила.
Из 21 – у 9 занимала деньги.
Из 21 – 5 живут со мной в одном городе.
Из 21 – 3 говорила, что люблю их.
На сегодня таких 22. Из них умерли 3 человека, 2 живут со мной в одном городе, 6 говорила, что люблю их.
На ватмане я, конечно, так и не дорисовала их всех. Потом еще хотела вместо этого нарисовать себя из кусочков. Умерли они или уехали, общаемся мы или нет, но каждый оставил во мне какую-то часть: музыку в моем плейере, список прочитанных книг, просмотренных фильмов, недостижимую Британию и Японию, любовь к травяному чаю, придуманные вместе шутки.
Себя я, правда, и в этот раз не нарисовала.

3 ноября 2015 года
По-моему, это только в фильмах и книгах встречаются истории о людях, которые полностью изменили жизнь после того, как поняли, что могут скоро умереть. В реальности время проходит и большинство живут как до встряски. Как будто не умрут никогда.

4 ноября 2015 года
Алиса прислала контакты студентки-психолога из Лондона, которая пишет дипломную работу о том, как найти душевное равновесие переселенцам. Я присоединяюсь к месячной онлайн-программе. Позитивное мышление. Восемь шагов. Самосознание. Сочувствие. Смысл. Поехали.

8 ноября 2015 года
Мама Степы приехала в гости на неделю. Из Дебальцево она доехала автобусом до Донецка. Потом на другом до украинского блок-поста возле Волновахи. Там после нововведения автобусам уже следовать нельзя. Пассажиры выходят и пешком проходят один кордон, где у них проверяют паспорта и выдают талон, потом другой, где талон показывают. Метров 500-700 идти пешком. Туалетов нет. Воды нет. Мест, где можно присесть тоже нет.
Легковым машинам по правилам проезжать можно вместе с пассажирами. Некоторые подвозят пешеходов на этом отрезке.
После блок-поста можно подождать автобус или поймать попутку до Мариуполя. Цены разные: от нескромных до вполне умеренных.
***
Мама рассказывает знакомым по телефону, как у нас жарко в квартире. В Дебальцево отопление частичное. В их районе его до сих пор нет, ходят одетые и еду можно в холодильник не убирать – не портится.
Рассказывает какие-то местные новости. Сосед подорвался на минной растяжке между гаражами. Осталась после зимних боев.
А так все как обычно – работает рынок, дети ходят в школы и садики, хоть там и холодно. Соседи возвращаются в дома.
- Только одна не приехала. У нее над квартирой в крышу снаряд попал, прямо дырка в потолке. И туда и дождь, и снег. А мы в своем доме сами крышу починили, папа с мужиками лазил. Все хорошо. Но вы лучше не приезжайте.

10 ноября 2015 года
Из Малина звонит мама:
- Я тебе посылку собираю. Ты аджику любишь?
- Нет.
Через пару дней:
- Посылку отправила, если аджика будет несоленой – посоли.
Весу там восемь с половиной килограмм. И я говорю маме, что зачем, что не ем аджику и вообще, как эти восемь килограмм я буду тащить от почты. Ною, а она отвечает, что, наконец, у нее что-то появилось, чем она может поделиться. Для меня это аргумент и я замолкаю.

16 ноября 2015 года
После шести вечера уже темно, за окном теплой квартиры – ветер, сильный дождь, потоки воды несутся по тротуарам. Я беру Степу и говорю, что ради нашей любви он должен пойти со мной и забрать эти восемь килограмм аджики и что все это напоминает поход хоббитов в Мордор.
Дома вскрывать коробку все равно интересно. Что же туда положила мама? Теперь у меня есть черничное и персиковое варенье, которое она приготовила этим летом, мед, аджика и годовой запас кофе.

12239610_765780413533839_6055830393288995894_n.jpg

Звоню маме, говорю: «Спасибо».

21 ноября 2015 года
Год назад в дом родителей попали два снаряда. От дома остались два фрагмента стены с оконными проемами. Родственники рассказали, что во время дебальцевского котла в то, что осталось попал еще один и теперь там только сантиметров 60 фундамента.
Весной родственники убрали осколки шифера и кирпичей с огорода, посадили картошку. Из смородины с уцелевших кустов закатали компот.
Я знала, что еще до снарядов на этом огороде папа должен был посадить чеснок на зиму и собиралась приехать в августе, чтобы убрать его, но не приехала. Сетку этого самого чеснока родственники передали через Степину маму.
Мама до сих пор в Малине, нашла подружку, помогает ей в огороде. Говорит, что земля там совсем не такая: светло-серая, не пристает к лопате. У нас была черная и жирная, липла к лопате, так что ее все время приходилось чистить. Каждый год картошки с огорода убирали в 5-7 раз больше, чем садили.
В купленном в цветочном магазине грунте посадила четыре зубочка. Вроде мелочь, обыкновенный чеснок, а вроде такая вещь-гиперссылка. Папы нет, а чеснок вот он. И может даже зазеленеет.

27 ноября 2015 года
Чеснок зазеленел.

12310659_769764399802107_5400348835346426351_n.jpg

вКонтакте | в FaceBook | в Одноклассниках | в LiveJournal | на RuTube | на YouTube | Pinterest | Instagram | в Twitter | 4SQ | Tumblr | Google + | Telegram

All Rights Reserved. Copyright © 2009 Notorious T & Co
События случайны. Мнения реальны. Люди придуманы. Совпадения намеренны.
Перепечатка, цитирование - только с гиперссылкой на http://fromdonetsk.net/ Лицензия Creative Commons
Прислать новость
Reklama & Сотрудничество
Сообщить о неисправности
Помочь
Говорит Донецк