Как повзрослеть и не потерять детство

Когда маленькая совсем шла по улице, держа за руку маму, папу или обоих, а навстречу шел тоже какой-нибудь ребенок, тоже держа за руку взрослого, невозможно было не оглянуться. Ни на кого больше оглядываться совершенно не тянуло, а на своего плюс-минус ровесника невозможно не. Какой-то рефлекс, гипноз, не знаю. Вот идешь навстречу, разглядываешь, вот поравнялись, а потом сразу реально шею сворачиваешь, глядя назад, и этот другой малыш тоже обязательно оглядывается, тоже выворачивает шею. Не было случая, чтоб я обернулась, а другой малыш – нет. Негласный договор какой-то между малышами. В какой момент это закончилось, я не помню, я и об этом-то не помнила до вчерашнего дня, когда вдруг. Вообще совершенно непонятно, почему какие-то необязательные моменты врезаются в память на всю жизнь.

Один раз – года три мне было? лет пять? – вот так шла по тенистой аллее в Таганроге, держа за руки маму и папу. Навстречу шла совершенно такая же семья. Маленькая девочка, мама, папа, за руки. Я помню, как эта девочка выглядела: у нее была короткая стрижка, но при этом дурацкий бантик на макушке. Мы с ней принялись, как водится, еще издали пялиться друг на друга пристально, немигающими глазами, с серьезными лицами (малыши, выполняя этот ритуал, никогда не улыбались друг другу, даже в голову не приходило, это я хорошо помню). Потом, едва миновав друг друга, обернулись. И я оторопела, потому что девочка ждала моего взгляда, уже заранее высунув язык. Огромный какой-то был язык, прямо на весь подбородок. И злорадное довольно выражение лица.

Думаете, я обиделась? Нет, я ужасно удивилась, потому что никогда с таким до этого не сталкивалась. Но удивление - это еще не все, что я почувствовала. Я почувствовала что-то такое: «а что, так можно было?!» Я почувствовала такое: крууууууто кааааак… Мне показалось почему-то, что я догнала какой-то мейнстрим, от которого раньше отставала. И с тех пор я – очень неплохо воспитанный ребенок, за речью и манерами которого следили тщательно, – тоже стала делать так. Искренне в такие моменты чувствуя себя трендсеттером. Кстати, оказалось, что так делали очень многие малыши, даже странно, что мне так долго не попадались эти модники-моветоныши. Тут еще имело значение, кто успеет показать язык первым. Поэтому начинать его высовывать надо было еще на этапе поворачивания головы. В чем я вполне преуспела. К счастью, мама довольно быстро обратила внимание на мою новую привычку – и от привычки пришлось отказаться.

Когда я перестала оглядываться на малышей, а те, вероятно, на меня – не знаю, не помню. Полагаю, это было определенным этапом взросления. Позже коммуникация «взглядами» вернулась – уже на том этапе, когда как раз наоборот категорически нельзя оглядываться. Когда нельзя, чтоб человек заподозрил, что ты на него смотришь, что ты вообще его замечаешь. Будь то девочка/девушка/женщина, будь то заинтересовавший мальчик/юноша/мужчина. Тут уже целая система со временем сложилась. Как смотреть, чтобы человек не понял, что ты на него смотришь. И как при этом засечь, что смотрят как раз на тебя. И с тех пор прямой бесхитростный контакт взглядов порой оказывал эффект посильнее физического соприкосновения. Если вдруг ты быстро глянула – а там тоже смотрят, и глаза встречаются. В некоторых случаях от такого прямо в животе холодело. Но это уже потом было, и искушения показать язык не возникало. Наоборот, надо было небрежно отвести глаза – мол, случайно это.

Да, а вообще, если уж я перенимала что-то у других детей, то это всегда было нечто подобное. Почему-то более крутой и «взрослой» казалась какая-нибудь во всех отношениях чужая и чуждая ерунда. Перенять какое-нибудь простецкое выражение (полностью перенять, вместе со специфическим простецким произношением) – «та ну ты шоооо», «денежка», «ой, а раааадосци», «ля ты шо» (это, наверное, перевести надо: что-то вроде «посмотри-ка»), «ты ля на нее» («ты посмотри на нее»). Интуитивно я точно знала, что приносить это домой нельзя, но иногда прорывалось, конечно.

Единственное из дворового лексикона, что не получалось произнести – вот просто губы так не складывались, - это «мамка», «папка», «ляля» (кукла или девочка), «дядя-тетя» по отношению к посторонним мужчинам и женщинам, а также всяческие «сиськи-письки-жопы-писЯть-какать» (ооох, вот эти последние слова мне даже сейчас написать было трудно, не говоря о том чтобы произнести… мне, в свое время много, изобретательно и разнообразно матерившейся… даже в тот, слишком долгий период мата и сквернословия и соответствующего имиджа я эти словечки произнести не могла, не получалось, такие они именно детски-гадливые какие-то).

Плюс у меня довольно хорошо была развита способность к подражанию. Все эти «ля», «шо» и какие-то цельные речевые конструкции нужно было еще и произносить с определенной интонацией же. Грубой, всезнающей такой интонацией, циничной в самой сути своей. У меня получалось. И сейчас, если надо, получится (не надо – и хорошо). Недавно смешно было. Ко мне только вчера-позавчера голос же более-менее вернулся – я сильно очень болела, хронический бронхит, обострение, дикий кашель. Ну и сорвала связки впервые в жизни этим кашлем. И несколько дней разговаривала сиплым то фальцетом, то басом с пропадающими через раз звуками, примерно как Вицин в «Джентльменах удачи».

И обнаружила очень любопытную штуку: совершенно «не мой» тембр, видимо, в силу какой-то им задаваемой внутренней логики, вызывает к жизни и несвойственные мне интонации. В эти дни – при том, что врач категорически велел говорить как можно меньше, - мне пришлось разговаривать много, нельзя было иначе. Много длинных телефонных разговоров было – еще и на непростые актуальные темы. И вот я сама себя слушала и хваталась за голову.

Я говорила, как «малая». Знаете, в каждой условно дворовой (отнесем сюда и школьные) компании всегда есть девчонка, которую называют «малАя» (тоже, кстати, слово вот из тех, из «та ну ты шо»). Она всегда младше остальных, те ее опекают. Одна из ее функций – та же, что у соответствующего мальчика-«малОго» в гопнических компаниях. Их засылают вперед кого-нибудь провоцировать. А потом выходят «защищать». У такой «малой» всегда очень характерный голос. Не по возрасту низкий и хриплый, грубый очень. И сиплый смех. И соответствующие интонации. И вот я внезапно начала так интонировать этим своим новым голосом. Муж и брат смеялись, как сумасшедшие, когда я с ними поделилась своим наблюдением. Всю последнюю неделю я в семье была «малОй». Впервые в жизни.

Почему взросление всегда происходит именно посредством утраты чего-то чистого и правильного, вот вопрос. Почему - через присвоение чужого и чуждого. Почему через мимикрию не «вверх», а «вниз».

У меня здесь есть близкая-преблизкая подруга Наташа, она старше меня…эээ…на семнадцать лет, но совсем как я. Мы с ней часто играем в детей. То в совсем маленьких, то в школьниц. Чаще всего нам лет по 10-12, но бывает и значительно меньше. Стенгазету делаем «фломиками» у нее на даче, про пацанов разговариваем (это наши мужья и друзья), ругаем друг друга «мальчишницами», дружим против кого-нибудь (обычно против нашей подруги Томы, которую это очень забавляет), можем километрами чатиться в таком стиле. Нужно ей рассказать, что я вспомнила о необходимости при встрече оглядываться и успевать показать язык первой. Она поймет и поддержит, как никто. Хотя можно не рассказывать уже, ты же прочла, да?

Когда маленькая совсем шла по улице, держа за руку маму, папу или обоих, а навстречу шел тоже какой-нибудь ребенок, тоже держа за руку взрослого, невозможно было не оглянуться. Ни на кого больше оглядываться совершенно не тянуло, а на своего плюс-минус ровесника невозможно не. Какой-то рефлекс, гипноз, не знаю. Вот идешь навстречу, разглядываешь, вот поравнялись, а потом сразу реально шею сворачиваешь, глядя назад, и этот другой малыш тоже обязательно оглядывается, тоже выворачивает шею. Не было случая, чтоб я обернулась, а другой малыш – нет. Негласный договор какой-то между малышами. В какой момент это закончилось, я не помню, я и об этом-то не помнила до вчерашнего дня, когда вдруг.

Вообще совершенно непонятно, почему какие-то необязательные моменты врезаются в память на всю жизнь. Один раз – года три мне было? лет пять? – вот так шла по тенистой аллее в Таганроге, держа за руки маму и папу. Навстречу шла совершенно такая же семья. Маленькая девочка, мама, папа, за руки. Я помню, как эта девочка выглядела: у нее была короткая стрижка, но при этом дурацкий бантик на макушке. Мы с ней принялись, как водится, еще издали пялиться друг на друга пристально, немигающими глазами, с серьезными лицами (малыши, выполняя этот ритуал, никогда не улыбались друг другу, даже в голову не приходило, это я хорошо помню).

Потом, едва миновав друг друга, обернулись. И я оторопела, потому что девочка ждала моего взгляда, уже заранее высунув язык. Огромный какой-то был язык, прямо на весь подбородок. И злорадное довольно выражение лица.

Думаете, я обиделась? Нет, я ужасно удивилась, потому что никогда с таким до этого не сталкивалась. Но удивление - это еще не все, что я почувствовала. Я почувствовала что-то такое: «а что, так можно было?!» Я почувствовала такое: крууууууто кааааак…

Мне показалось почему-то, что я догнала какой-то мейнстрим, от которого раньше отставала. И с тех пор я – очень неплохо воспитанный ребенок, за речью и манерами которого следили тщательно, – тоже стала делать так. Искренне в такие моменты чувствуя себя трендсеттером.

Оказалось, что так делали очень многие малыши, даже странно, что мне так долго не попадались эти модники-моветоныши. Тут еще имело значение, кто успеет показать язык первым. Поэтому начинать его высовывать надо было еще на этапе поворачивания головы. В чем я вполне преуспела. К счастью, мама довольно быстро обратила внимание на мою новую привычку – и от привычки пришлось отказаться. Когда я перестала оглядываться на малышей, а те, вероятно, на меня – не знаю, не помню. Полагаю, это было определенным этапом взросления.

Позже коммуникация «взглядами» вернулась – уже на том этапе, когда как раз наоборот категорически нельзя оглядываться. Когда нельзя, чтоб человек заподозрил, что ты на него смотришь, что ты вообще его замечаешь. Будь то девочка/девушка/женщина, будь то заинтересовавший мальчик/юноша/мужчина. Тут уже целая система со временем сложилась. Как смотреть, чтобы человек не понял, что ты на него смотришь. И как при этом засечь, что смотрят как раз на тебя. И с тех пор прямой бесхитростный контакт взглядов порой оказывал эффект посильнее физического соприкосновения. Если вдруг ты быстро глянула – а там тоже смотрят, и глаза встречаются. В некоторых случаях от такого прямо в животе холодело. Но это уже потом было, и искушения показать язык не возникало. Наоборот, надо было небрежно отвести глаза – мол, случайно это.

Да, а вообще, если уж я перенимала что-то у других детей, то это всегда было нечто подобное. Почему-то более крутой и «взрослой» казалась какая-нибудь во всех отношениях чужая и чуждая ерунда. Перенять какое-нибудь простецкое выражение (полностью перенять, вместе со специфическим простецким произношением) – «та ну ты шоооо», «денежка», «ой, а раааадосци», «ля ты шо» (это, наверное, перевести надо: что-то вроде «посмотри-ка»), «ты ля на нее» («ты посмотри на нее»). Интуитивно я точно знала, что приносить это домой нельзя, но иногда прорывалось, конечно.

Единственное из дворового лексикона, что не получалось произнести – вот просто губы так не складывались, - это «мамка», «папка», «ляля» (кукла или девочка), «дядя-тетя» по отношению к посторонним мужчинам и женщинам, а также всяческие «сиськи-письки-жопы-писЯть-какать» (ооох, вот эти последние слова мне даже сейчас написать было трудно, не говоря о том чтобы произнести… мне, в свое время много, изобретательно и разнообразно матерившейся… даже в тот, слишком долгий период мата и сквернословия и соответствующего имиджа я эти словечки произнести не могла, не получалось, такие они именно детски-гадливые какие-то). Плюс у меня довольно хорошо была развита способность к подражанию.

Все эти «ля», «шо» и какие-то цельные речевые конструкции нужно было еще и произносить с определенной интонацией же. Грубой, всезнающей такой интонацией, циничной в самой сути своей. У меня получалось. И сейчас, если надо, получится (не надо – и хорошо). Недавно смешно было. Ко мне только вчера-позавчера голос же более-менее вернулся – я сильно очень болела, хронический бронхит, обострение, дикий кашель. Ну и сорвала связки впервые в жизни этим кашлем. И несколько дней разговаривала сиплым то фальцетом, то басом с пропадающими через раз звуками, примерно как Вицин в «Джентльменах удачи».

И обнаружила очень любопытную штуку: совершенно «не мой» тембр, видимо, в силу какой-то им задаваемой внутренней логики, вызывает к жизни и несвойственные мне интонации. В эти дни – при том, что врач категорически велел говорить как можно меньше, - мне пришлось разговаривать много, нельзя было иначе. Много длинных телефонных разговоров было – еще и на непростые актуальные темы. И вот я сама себя слушала и хваталась за голову. Я говорила, как «малая». Знаете, в каждой условно дворовой (отнесем сюда и школьные) компании всегда есть девчонка, которую называют «малАя» (тоже, кстати, слово вот из тех, из «та ну ты шо»). Она всегда младше остальных, те ее опекают. Одна из ее функций – та же, что у соответствующего мальчика-«малОго» в гопнических компаниях. Их засылают вперед кого-нибудь провоцировать. А потом выходят «защищать».

У такой «малой» всегда очень характерный голос. Не по возрасту низкий и хриплый, грубый очень. И сиплый смех. И соответствующие интонации. И вот я внезапно начала так интонировать этим своим новым голосом. Муж и брат смеялись, как сумасшедшие, когда я с ними поделилась своим наблюдением.

Всю последнюю неделю я в семье была «малОй». Впервые в жизни. Почему взросление всегда происходит именно посредством утраты чего-то чистого и правильного, вот вопрос. Почему - через присвоение чужого и чуждого. Почему через мимикрию не «вверх», а «вниз».

У меня здесь есть близкая-преблизкая подруга Наташа, она старше меня…эээ…на семнадцать лет, но совсем как я. Мы с ней часто играем в детей. То в совсем маленьких, то в школьниц. Чаще всего нам лет по 10-12, но бывает и значительно меньше. Стенгазету делаем «фломиками» у нее на даче, про пацанов разговариваем (это наши мужья и друзья), ругаем друг друга «мальчишницами», дружим против кого-нибудь (обычно против нашей подруги Томы, которую это очень забавляет), можем километрами чатиться в таком стиле. Нужно ей рассказать, что я вспомнила о необходимости при встрече оглядываться и успевать показать язык первой. Она поймет и поддержит, как никто.

Хотя можно не рассказывать уже, ты же прочла, да?