Сильные инстинкты постперестроечных детей

Идём по ночному Яркону, навстречу толпа юношей, окутанная понятным дымом. «Норкоманы», констатирую я. В стеклянной витрине отеля видна девица совершенно картиночного силуэта: шпильки-шпильки, ноги-ноги, талия, сиськи-сиськи, грива — «приститутка!», думаю, но тут же охватывают сомнения.
— Дима, — спрашиваю, — она точно не картонная?
— Вполне живая, — говорит.
— Приститутка! — успокаиваюсь я. С глубоким удовлетворением, потому что хорошо же всё, по-домашнему, народ при делах.
И тут вдруг подумалось, что бабки на скамейке — мы их, может, неправильно считывали, они, может, не по злобе´?

На самом деле не устаю забавляться тем, что постперестроечный ребёнок не умеет плохо относиться к порокам. Так нам было тоскливо и лицемерно в детстве, что в дальнейшем всякое блядство воспринималось как свобода, хотя от него потом умерло рекордное количество. Начала на днях смотреть киношку в жанре «сны о девяностых», так режик, примерно нашего возраста мальчик, дрожит от умиления над веществами и всяким таким, что в нынешние дни ощущается грязным и неприличным. Дети нулевых уже практически нормальные, позитивные, склонны к румяным развлечениям, а из нас выросли славные кругленькие домохозяйки с латентной криминальностью в текстах, какую тётеньку ни возьми, такая дерзкая и пожившая под своим халатиком в цветах. И ясно, что мы не последние розы порока на земле, если актуальный бой замораль продлится, то нынешние маленькие грибы тоже пресытятся ханжеством и расцветут в мухоморы.

Я же на днях разгребала полочки в изголовье и нашла любовно свёрнутый обрывок фольги от шоколадки на случай сами знаете чего. И думаю, дура рассеянная, вон пищевой фольги рулон, у тебя столько жизни нет всю выдуть, даже если ещё немножечко печь, а тебе лишь бы над артефактами трепетать.

Обрывок, впрочем, не выбросила. Я же вон и шорты сорокового размера не выбрасываю.

Марта Кетро