О почти случайной встрече с Сергеем Юрским

Это – отдельный текст совсем, без всяких хэштегов, конечно. Такой текст, где слово «звезда» вопиюще неуместно и мелко. Я в последние дни все время вспоминаю что-то, а это воспоминание – совершенно отдельное и ценное, стоящее на особой полке. И вот уже целый день я его проживаю заново, возвращаюсь к нему мыслями – и пока не запишу, наверное, не перестану. В общем, вот…

Однажды, давно, мой хороший приятель-меценат пригласил меня в Мариуполь – он организовал приезд Сергея Юрского в полузабытом формате «встречи со зрителями». Он меня просто как гостя пригласил, не как журналиста, и вечер в театре был удивительный. Юрский читал, рассказывал, отвечал на записки, и был таким чудесным, таким всеми любимым… Мы руки отбили, аплодируя и не отпуская его со сцены, не желая расставаться.

Но прощаться все равно пришлось.

А дальше случилось вот, что. Приятель-меценат знал, что завтра утром мне обязательно нужно быть дома. А Сергея Юрьевича уже ждала машина, чтобы везти в аэропорт в Донецк. И вдруг приятель робко спросил Юрского, не будет ли тот возражать, если я поеду с ним.

Юрский был не просто удивлен. Он был оскорблен. Тем, что кому-то вообще пришло в голову, что он может отказать.

И в итоге мы с ним уселись рядом на заднее сиденье машины, и я совершенно оцепенела. От почтения, от странности ситуации, от незнания, как себя вести – молчать? говорить?

Видимо, Сергей Юрьевич мое смущение понял – и пришел мне на помощь. Он заговорил со мной сам. Стал расспрашивать о том, кто я, какая я, что делаю, чем интересуюсь, что мне нравится и что не нравится. Это были не просто вежливые вопросы, а искренний интерес, и я отвечала, чувствуя себя все более легко. И дальше разговор стал именно разговором – о чем только мы не переговорили! О политике, об искусстве, о стихах, о плохих и хороших людях, о его отце, жене и дочери, о друзьях, коллегах, Товстоногове, кино и театре, поэтах и уходящем жанре чтецкого искусства… Периодически мне хотелось, как в книжках, себя ущипнуть, потому что никак не верилось, что это происходит на самом деле. Вот машина едет по ночной трассе, у водителя тихонько играет какая-то приятная музыка, на переднем сиденье дремлет сопровождающий, а я сижу сзади бок о бок с самым настоящим Сергеем Юрьевичем Юрским и говорю с ним, как будто знаю его миллион лет, и ему правда интересно, что я думаю, а на мои вопросы он отвечает так, будто от его ответа зависит что-то по-настоящему важное.

Такие разговоры бывают, наверное, только на ночной кухне еще, а может, и на ночной кухне уже не бывают… Он говорил со мной, как деликатный и мудрый старший друг, и даже в этом был последним из могикан: так когда-то, в ушедшей уже традиции, взрослые интеллигентные люди говорили с юными – бесконечно уважительно, внимательно, бережно, неназидательно и доверительно.

В какой-то момент Сергей Юрьевич спросил меня о любимых поэтах. Я назвала первых, кто пришел в голову: Самойлова, Левитанского, Тютчева... И тут. Последний великий чтец, единственный наследник безвозвратно исчезающего, тонущего, как Атлантида, жанра меня спросил – робко спросил – робко и нерешительно спросил – меня: «Леся, а можно я вам почитаю?»

МОЖНО (?!!!) – ОН – МНЕ – ПОЧИТАЕТ

И он стал читать. Стихи поэтов, которых я назвала. Одно за другим, тихо и так… что у меня перехватывало горло. И даже мое самое любимое и сокровенное, только моими собственными интонациями проникнутое, звучало так ново, свежо и верно, без всякой патетики, без "с выражением", так не по-актерски, так по-настоящему… И снова и снова мне хотелось удостовериться, что это правда происходит. Вот прямо сейчас – лично мне – живой и настоящий Сергей Юрский – читает стихи моих любимых поэтов. И иногда останавливается и спрашивает, не наскучило ли мне, не утомил ли, не устала ли я.

Когда мы доехали до моего дома – а Сергей Юрьевич сказал, что времени вполне достаточно, что нет, категорически нет, меня не высадят где-то там по пути, что он должен быть уверен, что я добралась благополучно и все в порядке, - нужно было выйти из машины и попрощаться. Мне очень хотелось заплакать, потому что так ведь бывает раз в жизни, и сейчас это кончится, и я это всегда буду помнить, но что толку в этом мысленном фильме, который со временем побледнеет, и уйдут интонации и слова – наверняка именно самые важные слова уйдут первыми!
Но прощаться все равно пришлось.

И вдруг Сергей Юрьевич спросил меня: Леся, у вас найдется листок бумаги и ручка? Под руку попалась моя телефонная книжечка. Юрский сказал: Отлично, именно то, что нужно! Я боялась дышать, но происходило именно то, на что нельзя было даже надеяться. Он нашел чистую страничку и написал там большими буквами московский телефонный номер. И приписал свою фамилию,
имя-отчество и имя-отчество своей жены, прекрасной Натальи Максимовны Теняковой. А потом сказал: будете в Москве, непременно звоните и приходите.

А потом он взял цветы, которые ему в изобилии подарили зрители, и отдал мне. Я не хотела брать – лепетала, как дурочка, как актриса из фильма, где Юрский играл Груздева, что-то вроде «я не могу, ну, Евгений Петрович, нам не положено, ну я не могу»… А он мне мягко сказал: а вы передайте их, пожалуйста, Вашей маме, это для нее. Я не случайно написала «Вашей» с прописной – он говорил «вы» ровно так. И я взяла цветы – о моей маме мы с Сергеем Юрьевичем тоже успели немного поговорить.

...Мамы нет уже десять лет. Как бесконечно тронута она была – и этими цветами, и отношением ко мне, этим удивительным разговором-подарком… С моим хорошим приятелем-меценатом Игорем мы потеряли связь: война. Как счастлив он был, как взволнован тем, что устроил эту встречу и прикоснулся к чему-то очень большому и важному… только бы с ним было все в порядке…

Но прощаться все равно пришлось.

…Конечно, я никогда не позвонила. Прошло много лет. Правда, много. Моя телефонная книжечка со мной, до сих пор, по сей день. С этой вот страничкой и большими ломкими буквами и цифрами, написанными его рукой. Я редко ее листаю теперь, незачем. Она мне нужна больше как маленький памятник, что ли: там много телефонных номеров людей, которых больше нет - физически, совсем. Но если я беру ее, то обязательно нахожу ту страничку. И я так радуюсь, что Сергей Юрьевич есть…

Хоть бы он был долго-долго. Он не помнит, я – помню. Он не знает, а я – где-то там – всем сердцем хочу, чтобы он был долго-долго. Долго-долго.