Леся Орлова про Игоря Галкина

Об Игоре думаю. Третий день пытаюсь осознать - и не укладывается в голове, что нет его. Как объяснить, кто ушел, тем, кто его не знал?

Он - наш Чарльз Буковски (к которому он, в общем, относился с симпатией), и иди еще знай, кто покруче и почестнее с собой и миром. Он - настоящий, безусловный талант, глубокий поэт и блестящий журналист, он - последовательный и честный прожигатель собственной жизни, давно и искренне махнувший на себя рукой и никогда не гнавшийся... ни за чем не гнавшийся и свободный, он - философ, эрудит, начитаннейший человек, законно отмечавший, что даст фору любому "остепененному образованцу" (и делал всех!), он - воплощенная противоречивость, он - обладатель невероятно насыщенной биографии, он - воплощенное чувство юмора во всех регистрах, от жесточайшего циничного сарказма до мягкой улыбки. Ох, сколько же я помню его баек - о себе и других, беспощадных и одновременно снисходительных ко всем сразу. О друзьях - от маргиналов до миллионеров. О женщинах. О драках. О музыке. О кино. О работе в газетах. О работе переводчиком в кино. О работе сторожем. О семье и соседях. Об алкогольных приключениях. Об опасностях. О легендарном районе "Азотном", который он гордо живописал как истинный донецкий Гарлем. Я помню эти байки, я даже пересказывать их пыталась, гордясь их героем и понимая, что не могу передать и сотой доли его самобытности и обаяния. Кое-что он успел превратить в рассказы. А кое-что сохранилось только в памяти - и голос его шмелиный, и непередаваемая ворчливо-хвастливо-самоироничная интонация...

Вечное старое пальто и сандалии, шарф вокруг голой шеи. Вечная крепчайшая сигарета, от дыма которой у всех вокруг слезились глаза. Вечная задиристость - и открытый, подростково демонстративный отказ признавать какие бы то ни было авторитеты. Хитрый этот черный глаз. Таких нет больше и никогда не будет.

Это была такая личность, это было такое явление... Ничего не передать и не пересказать. Он меня двадцать лет неизменно звал "деточкой", я его - "дяденькой". Он дразнил меня, потому что знал обо мне пару идеально для этого подходящих подробностей. Он был вредным, как образцовый хулиган с последней парты, и деликатным, как тончайший, понимающий, снисходительный старший друг. Он вызывал весь спектр возможных реакций - от жгучего раздражения до глубокой нежности. Я знаю, что он мог быть ужасен. Но мне повезло - я не видела его таким, и ни разу в жизни он меня не обидел, наоборот. Он был последовательным, верным, и если любил - то любил. А если нет - то нет.

Я хотела опубликовать здесь любимое мое у него стихотворение, которое знала наизусть раньше, а теперь, спустя столько лет, только последнюю строчку помню. Сборник, в котором оно опубликовано, остался в Донецке. Здесь у меня есть второй - который он передал посредством целого квеста, будучи уже сильно больным. Я достала сейчас эту маленькую книжечку, там надпись, даже две, одна обращенная ко мне, а вторая - к воображаемому наглецу, который посмеет полезть в эту книжку. И от невыносимого этого теплого, ироничного, нежного и непоправимого мне сейчас так... (Галкин сказал бы раздраженно-досадливо, кривляясь и передразнивая: "сю-сю-сю-сю-сю, деточка, сю-сю-сю! - потом нарочито вжал бы голову в плечи и вызывающе добавил: - И не таращ на меня свои еврейские глаза!" - по-моему, он так до конца и не поверил, что я не еврейка, во всяком случае регулярно дразнился).

То стихотворение, которое я хотела, - оно коротенькое совсем, на две буквально строфы, с таким сюжетом, в котором - весь Игорь. Как идет он по улице (у него очень была характерная походка, он ногами загребал, и был похож на гордого дворового кота с драным ухом, "ощипанного, но не побежденного"), навстречу какие-то девицы, он их вполне себе положительно оценивает, а они, не скрываясь, над ним посмеиваются. И последняя строчка: "А я улыбаюсь и думаю: "Дети"...

У меня нет этого стихотворения здесь, я весь интернет перерыла, нет. Без всякой надежды полезла в нашу переписку за несколько лет. И вдруг - там письмо, о котором я забыла! А в нем стихи, которые он не публиковал. И одно из них ударило меня прямо в глаза. Вот оно:

"Я навсегда останусь в Интернете.
Меня отыщет каждый и любой,
пока ещё имеются на свете
поисковик и 220 V.

Когда «Samsung», рыча и поднатужась,
отыщет виртуальные следы,
красавица с чувствительной натурой
на «Alt» и «Shift» уронит две слезы.

Купивши интернетовскую карту
и подключив недрогнувшей рукой,
какой-нибудь эстет из Сыктывкара
слегка всплакнет над галкинской строкой.

Курсор его безжалостен и точен.
Народный глас никто не отменял –
здесь рейтинг у Вергилия ничтожен,
здесь Блока ищут реже, чем меня.

Когда же я земною стану пылью,
когда сожгут последний черновик,
на мое имя быстро и обильно
откликнется любой поисковик".

Дяденька, как мне хреново, я передать тебе не могу. Сижу вот прямо сейчас, пью (еще как, а ты думал), борюсь со слезами, пишу все это, на фото твое смотрю. На такое, как я тебя помню. Такая дырка теперь на твоем месте в моей жизни. Люблю тебя.