Книги

Мне кажется едва ли не знаком/символом, что так совпало: Первое сентября (множество детских лиц на фотографиях в ленте, совсем новое уже поколение) - и уход Крапивина (множество горестных и благодарных прощаний в ленте от представителей поколения моего). Как будто и правда вот так зафиксирована граница между эпохами.

Теперь школьный мир больше не включает спасительного крапивинского маяка для побега.

Любила, люблю и буду любить. Читала, перечитываю и буду перечитывать. Советовала и советую - и буду советовать даже тем сегодняшним детям, которым уже не узнать, каково это: ждать нового номера "Пионера", надеяться, что там будет Крапивин, и радоваться, наконец увидев там его очередную повесть; брать в библиотеке его книги, злясь, что - "на руках"; цитировать не столько слова, сколько вообще способ мыслить и чувствовать.

Посмотрел телевизионный сериал О дивный, новый мир, снятый по одноимённому произведению Олдоса нашего Хаксли

Так давно читал, что словно и не со мной

Сериал - довольно вольная адаптация первой части произведения, то есть до уединения главного героя, потому что видно планировался скорее всего второй сезон, если бы не пандемия

90-е – это были для меня книги. В первую очередь. И то время я вспоминаю с благодарностью и нежностью, потому что – книги. Иногда думаю, что, может быть, мои проблемы со спиной родом именно оттуда. Из тех дней, когда каждая поездка в Москву измерялась в том числе привезенными книжными богатствами. У меня были тогда свои маршруты и свои любимые книжные – «Москва», «Эйдос», «Скарабей»… Приезжаешь, допустим, на неделю. Несколько раз (соответственно – дней) ездишь в эти магазины, потому что сразу все не унести. Стопки купленного радуют глаз. Это ведь было время, когда стали печатать, допустим, философов и историков – и ты жадно скупаешь всех Лосевых, Бердяевых, Ильиных, Сергиев Булгаковых, Розановых, все «Вехи», всех Шпенглеров, Ясперсов и Ницше… Это было время возвращенных имен – собрания сочинений Набокова, «Русского зарубежья» в мягкой обложке, Вагинова, Ерофеева, Бродского, Серебряного века, Одоевцевой, Иванова, Миллера, Коупленда, Кестлера, Берроуза, ах, да стоит только начать. Да добавим разные новинки – зарубежные и наши, все те давно почившие в бозе серии типа контркультуровской «Альтернативы» в оранжевой обложке. Да еще всяческое «научное» - разные там «Про и контра», журналы-альманахи «НЛО». Одну ягодку в рот кладу, другую беру, третью примечаю, к четвертой приглядываюсь, так, кажется. Дальше начинаешь думать, куда это все и как. Я ехала в Москву с практически пустой огромной дорожной сумкой. Которая потом заполнялась до отказа книгами и становилась неподъемной (порой к ней еще и пара пакетов добавлялась). До вагона ее безропотно волок брат. А вот с вокзала в Донецке ее припереть домой – вот это был квест. Страшно вспомнить. Зато потом так эти сокровища разбираешь, так по полкам раскладываешь, так ими хвастаешься… Я до сих пор, когда/если доберусь домой, смогу, кажется, снимая с полок и гладя обложки (прямо мурашки сейчас побежали неиллюзорные, когда представила это прикосновение ладони), сказать, когда и где куплена книга, при каких обстоятельствах, как я ее читала, на что обращала внимание, что выписывала в блокнот и обдумывала…

С Олесем я так и не работал в одной редакции. Ну, почти

Сначала он носил на листочках публикации в газету, откуда я как раз мучительно уходил и всё-таки ушел. Я так и не понял были это "белки" для правки или он почему-то писал от руки на центральный даже иногда разворот. Выглядело необычно. И он сам ещё более колоритный и привлекающий внимание. Мы почти не общались, но газетчики понимают, что целый разворот это серьёзно

Случайная встреча в метро на Дорогожичах, где я потом снимал комнату, не оставила недомолвок. Он был в камуфляже, с чего и начался разговор, тогда это значило не то, что сегодня. Стояли и молчали, вспоминая, и стараясь не переступить границы. Я пошутил, он ответил, вернув подачу, вышли

Любимое моё занятие летом, это причитать над списком литературы, которую школьникам надо прочитать на каникулах. Как обычно, согласен со списком процентов на 30-35.

Но в этом году зацепился за одну позицию. "Чайка по имени Джонатан Ливингстон".
Поясню почему.

Году эдак в 1994 довелось мне общаться на небезызвестной донецкой "Башне" с целым выводком романтических барышень лет восемнадцати от роду, которые благоговели перед этой книгой как перед божественным откровением. Из-за той книги взгляды упомянутых отроковиц были одержимыми. Речи пафосными и назидательными. И в целом было в обчитавшихся книжке о птице что-то гнетуще сектантское.

"Тёмный Лес" китайского писателя Лю Цысиня - это книга как будто из другого мира. Она совершенно не похожа на те тысячи бессюжетных литературных суррогатов, что тиражируются в этом веке. Во всем непохожа!

Но у меня язык не поворачивается рекомендовать этот роман к прочтению. Он плохо написан.

Взахлеб читаю роман Стивена Кинга "Чужак". Тот, по которому HBO недавно сериал засняли. Пытался его смотреть, но дальше четвертого эпизода не продвинулся.

Там и актеры, похожие друг на друга, и дурацкие антисоветские высказывания, которых нет в книге, и атмосфера дома престарелых. Герои Кинга - живые люди. Герои сериала - заторможенные овощи.

Но я не столько про книгу хотел рассказать, сколько поделиться мыслями, возникшими по ходу чтения. Эти ваши дети, вернувшиеся с того света, плотоядные клоуны и древние вампиры - чушь собачья.

"Чужак", если говорить о страхах, бьет аккурат в переносицу. Потому, что любой законопослушный человек боится ложного обвинения. Тем более - обвинения в убийстве ребенка. Да еще в убийстве на сексуальной почве.

В апреле мы отмечали день рождения Василия Розанова, одного из самых крутых, противоречивых и оригинальных философов России.

Сам Розанов был глубоко верующим христианином, но спорил с православной Церковью по вопросам пола и плотской любви.
То критиковал евреев, то восторгался ими, превознося ветхозаветный культ семьи и физической любви супротив христианской новозаветной плотской аскезы.
Под своим именем писал как славянофил, монархист и национал-консерватор.
Под псевдонимом Варварина публиковал леволиберальные колонки.
Первый открыл Достоевского, не как писателя, но как религиозного консервативного философа.
Сейчас был бы королем фейсбука и Телеграмма. Большая часть литературного наследия Розанова - остроумное лаконичное комментирование текущих событий, актуальное и сегодня:

Или вот еще. Я очень люблю неоконченные книги. Первое в жизни такое потрясение – Пушкин. Зеленый однотомник прозы, именно к нему, а не к собранию сочинений, в детстве потянулась рука, после оттуда мамой прочитанных вслух «Повестей Белкина». И там обнаружилось потрясающее: «Роман в письмах» и «Гости съезжались на даче». Которые цепляли с первой строки, увлекали, ну же, дальше, дальше! – а дальше… обрыв. И ты сидишь в обиженно-восхищенном недоумении, потому что уже никак не узнать, что потом. Ты сошла на перроне, а они уехали дальше, и их судьба затерялась. Или, точнее, это ты не успела за ними, и они всегда теперь будут манить недосягаемостью и загадкой. Но смутное чувство, еще в том нежном возрасте сигналившее: «а может, так и лучше, а может, именно так и надо?» - помню хорошо.

Потом повторилось с лермонтовским «Вадимом». На самом, как говорится, интересном месте. Но к этому времени – годам к десяти, думаю, - уже хорошо ощущалось именно это особое обаяние незавершенности. Не тем и не потому, что можно, мол, самой что-то там допридумать, таких амбиций у меня и в детстве не было, к счастью. А потому что произведение парадоксальным образом становилось значительнее в этой своей неисчерпанности и уже неисчерпаемости.

А высшим пилотажем стал «Последний магнат» Фицджеральда. Самая моя любимая у него вещь. Такой же обрыв, так же – на самом интересном месте, на пике твоей увлеченности и вовлеченности. Такое же мгновенное острое разочарование. И настигающее тут же осознание, что по-другому – не надо! Что эта вещь, и без того вся пронизанная тайной, таким образом остается таинственной, никому не подвластной. Я потом в этом убедилась, когда разыскала в черновиках Фица (уже не вспомню, у кого я дернула это манерное панибратское «Фиц», аналогичное «Хэму», но как-то вот прижилось) наметки развития и завершения сюжета «Магната». И даже на уровне этих набросков ахнула от досады и обрадовалась, что до их воплощения в чистовой версии не дошло. Потому что там так все выходило просто, в лоб, одномерно – по сравнению с действительно кинематографической многопластовостью уже написанного и не вырубаемого топором… Я больше скажу: вероятно, меня не устроил бы уже никакой вариант развития истории и характеров, потому что ни один вариант не был бы достоин заданной планки. Гениальный роман умер во цвете лет, все скорбят, что слишком рано, еще жить бы да жить, ах, сколько бы успел... а я не хочу, так я могу предполагать его возвышение, а не хронику пикирующего бомбардировщика. В общем, грех сказать, но я рада, что «Последний магнат» не закончен. И его, такого, готова с радостью брать и перечитывать в любой момент жизни. Он ведь даже оборван роскошно. Да еще все эти так и не получившие развития намеки, эти ключики к сорванному и украденному замку, все эти «позже он мне рассказал», «тогда я, правда, все видела в ином свете», «вы сами увидите... до сих пор иногда тешу себя мыслью, что будь он беден и молод – я бы его добилась», и мое любимое «позже, когда Кэтлин рассказала мне всю историю, стоя под дождем на грязной дороге под названием Голдвин-авеню...» А никакого «потом», никакого «позже» нет, и все растворяется и теряется в дымке или заволакивается дымом. И самое главное – нам недоступна точка во времени и пространстве, из которой Сесилия (явно повзрослевшая, помудревшая - насколько? - и старательно зачем-то собиравшая детальки этого паззла) пишет историю Стара, Кэтлин, своего отца-продюсера, голливудских студий золотой эры... Ясно только, что она пишет оттуда, где уже случилась какая-то беда, где роскошного Стара уже нет, и нет как-то нехорошо. Но мы этого не узнаем! Стар жил, Стар жив, Стар будет жить – и на наших глазах с ним ничего не случится, вот так вот! И это – одно из самых благородных и великодушных разрешений истории на моей памяти, пусть и не нарочно.

Правильно ли писать об этом именно сегодня? Почему-то мне кажется, что да. Друг за другом ушли два известных человека, ушли, когда пик их популярности миновал, но известность и "заслуженность" остались. И оба они в юности - именно тогда, когда закладываются какие-то важные основы построения личности, - повлияли на меня сильно, и оба не подозревали о моем существовании, и нет у меня теперь другой возможности, кроме как здесь, поблагодарить их - вслед. Евгения Уралова и Александр Кабаков. Мужчина и женщина. "Мужчина и женщина" - именно как в кино, с такой же для меня решающей дозой и силой уникального личного обаяния. И они для меня всегда некоторым образом шли «в связке», и теперь я горько дивлюсь очередному жизненному совпадению, важному для меня: что вот так, «в связке» они и вышли из жизни вообще – и из жизни моей. Если я – некий город, то два этих человека – безусловно в списке градообразующих предприятий. Правильно будет сказать, наверное, что это больше относится к созданным ими героям, но ведь эти герои несомненно несли отпечаток своих создателей? И самым странным и важным было то, что моя ими завороженность спровоцировала почти буквальные повторения или, скорее, рифмы в моей собственной жизни. И, надо сказать, прямо в процессе таких совпадений я точно сознавала, на что это похоже и чем задано.